Новая литература Кыргызстана

Кыргызстандын жаңы адабияты

Посвящается памяти Чынгыза Торекуловича Айтматова
Крупнейшая электронная библиотека произведений отечественных авторов
Представлены произведения, созданные за годы независимости

Главная / Художественная проза, Крупная проза (повести, романы, сборники) / — в том числе по жанрам, Драматические / — в том числе по жанрам, Юмор, ирония; трагикомедия
© Мельников В.Я., 2008. Все права защищены
Произведение публикуется с письменного разрешения автора
Не допускается тиражирование, воспроизведение текста или его фрагментов с целью коммерческого использования
Опубликовано 10 ноября 2008 года

Валентин Яковлевич МЕЛЬНИКОВ

Обжоровские дворяне

Светящаяся юмором повесть о жизни захолустного поселка, пережившего времена советского общежития и вступившего в нелегкую пору постсоветской разрухи

Из книги: Мельников В.Я. Сочинения. – Б.: Просвещение, 2003. – 598 с.

ББК 84 Р7-4
    УДК 82/821 
    М-48 
    ISBN 9967-02-296-5 
    М 4702010202-03

 

Как же велика и многообразна ты, матушка Россия! Едешь-едешь  и  каких только городов и селений не встретишь, каких только названий не услышишь. И подчас не удержишься, чтобы не подивиться диковинности некоторых из них. А когда поживешь там да познакомишься с обитателями, так и вовсе одолеет любопытство.

Есть в Зауралье  старинное село Обжоровка. Привольно  раскинулось оно на равнине, хватает здесь места и для пашни, и для выпасов на влажных  пожнях с сочной травой. А вокруг на горизонте как тучи темнеют  леса с сохранившимися еще сосновыми борами.  Когда-то лес вплотную подступал к селу, но неумеренные торфоразработки сильно потеснили его. Окрест села на торфяниках остались пеньки да глубокие карьеры. Однако милостивая природа со временем залечила раны. Карьеры заполнились водой и вслед  за лягушками размножились в них караси, щуки, гольяны,  появилась водоплавающая дичь, берега заросли тальником и ольхой.

Сейчас трудно сказать, откуда взялось название села. Может, от дореволюционного придорожного трактира, где всегда очень сытно кормили; а может происхождение его связано со стойкой привычкой селян  вкусно и обильно поесть под хорошую выпивку.  Но резонно спросить, кто же этого не любит? Так-то оно так, да не все могут позволить себе по причине бедности. А обжоровцы всегда отличались  прилежанием к труду и хозяйству, выращивали на своих усадьбах скот, птицу и овощи, усердно собирали  лесные дары. Когда начинается ягодная пора, и стар и млад отправляется на недельку в леса. Оживают от звонких голосов солнечные полянки с поспевшей земляникой, черникой, малиной и брусникой. Собирать эту сладкую душистую ягоду по одной штучке – долгий труд. Зато болотную клюкву в урожайный год можно прямо-таки косить, загребая уемистым скребком с зубьями. В свежем виде горька и кисла ягода – клюква. Но если ее заквасить в бочке с капустой или настоять на ней водочку – вкуснее и приятнее ничего не сыщешь. Под такую настойку хозяйкины грибочки и пельмени сами в рот просятся. И тут не каждый  выдержит традиционное обжоровское гостеприимство.  Отведав всего и отяжелев, гость с трудом переводит  дух, а хозяин, знай, подливает в стопки и приговаривает:

— Ну, выпьем еще по одной, да чтоб не в последний раз!

И тут не поддержать его, значит кровно обидеть. А хозяйка, подкладывая в тарелку пельмешек, ласково уговаривает докушать, дескать, последние. Но ошибку сделает тот, кто поверит. За пельменями могут последовать растегайчики с ушицей, блинчики с творожком или с мясом, какая-нибудь особая запеканочка…

Летом удержать дома молодую обжоровскую поросль никак невозможно. И мальчишки и девчонки с утра и до поздна купаются в карьерах, а ребята постарше ловят щук. Ох,  и азартное  же это занятие! Затаится хищница в воде, похожая сверху на поленце, ждет кого бы слопать, и не чует как босоногий пострел медленно и осторожно подводит под ее брюхо  петлю из мягкой медной проволоки, привязанную к концу прочного удилища. Рывок – петля затянулась, и выброшенная на берег  щука  отчаянно бьется, сгибаясь в дугу.

Охота на щук любимое занятие и  взрослых. Но добывают они их по-другому: ловят на блесну либо подстреливают в воде из ружей. В отличие от взрослых мальчишки добычу домой не носят, – выпотрошив, жарят как шашлык на ивовых прутиках.

 

В предвоенные годы  по окраине села проложили железную дорогу, вместе с ней построили вокзал, пристанционные склады и хлебопекарню. Обжоровка  стала районным центром и после войны получила статус поселка городского типа. По этому случаю власти вознамерились дать новоиспеченному городку другое, более благозвучное название – Первомайск. Но консервативные обжоровцы не приняли его и новое название упоминается и поныне только в официальных документах.

Да и поселком городского типа никто в обиходе Обжоровку не называет. До революции она была деревней, потом стала селом. И то сказать – какой уж там город. Из коммунального  жилья всего три двухэтажных дома без удобств и несколько длинных дощатых бараков, оставшихся от строителей железной дороги и торфоразработчиков. Остальное сплошь частные дома с усадьбами. Об асфальте здесь раньше и не слыхивали, начали стелить его совсем недавно. Но сказать, что это вся Обжоровка – значит погрешить против правды.  Есть здесь два очень примечательных места:  стадион и большое кирпичное здание с безобразной пожарной каланчей, называемое в просторечье «пожаркой». В одном конце «пожарки»  размещается пожарное депо, в другом хлебный магазин, столовая и на втором  пристроенном к каланче этаже – клуб. Позднее в центре Обжоровки появилось еще одно крупное здание – районный дом культуры.

Не имея других развлечений, обжоровская молодежь отдавала свободное время играм в футбол, волейбол и баскетбол, а вечера проводила в клубе – на танцах или в кино. Жителю большого города такое времяпровождение, возможно, покажется бедным, но обжоровцы вовсе не ощущали этого. Правда, находились отдельные личности, которым хотелось чего-нибудь поинтереснее. В таких случаях они вполне комфортно прогуливались за околицу. Эти прогулки на свежем воздухе приносили большую пользу, так как после них появлялись новые семьи и новое потомство.

Но кое-какой прогресс все же не миновал Обжоровку.  В семидесятые годы задумали власти построить здесь современный молокозавод. Возвели основной корпус, завезли импортное оборудование и с помощью двух германских инженеров стали монтировать его. Но вышла осечка. Сгубило  немцев знаменитое обжоровское гостеприимство. Месяца через три оба стали крепко запивать. Кончилось тем, что один в подпитии сорвался с монтажного  крана и насмерть разбился, а второго быстренько отозвали zurück nach Hause.

Тогда-то и прибыл на стройку молодой выпускник строительного института Георгий Дворкин. При нем замершее было строительство начало потихоньку двигаться вперед. В конце концов, настал  день, когда съехавшееся областное  и районное начальство торжественно перерезало ленточку. Пусковые испытания прошли гладко, но скоро начались простои из-за нехватки молока. Выяснилось, что обжоровским сельхозпроизводителям сдавать его на переработку нет никакого резона, так как и в хозяйствах и на дому имеются  сепараторы и многие прекрасно обходятся своими силами.

Пустующий завод сначала охраняли, а потом перестали. Так и стоит он с выбитыми стеклами и пришедшим в негодность, растаскиваемым оборудованием как памятник прожектерства и бесхозяйственности.

Георгий  Дворкин был уроженцем Обжоровки и до поступления в институт жил здесь с родителями. После возвращения с учебы он легко вписался в среду местной молодежи и быстро подтвердил свою старую репутацию острослова и хохмача. Георгий  был мастер рассказывать еврейские анекдоты, питал неуемную страсть к шуткам и проявлял необыкновенную изобретательность в подначках: то тонко выставит на посмешище кого-нибудь, заставив поверить в придуманную байку, то смешное прозвище привесит, то ловкой подсечкой  свалит на бок юного мечтателя, неосторожно опершегося на руку.

Любая промашка в одежде, в поведении товарищей моментально замечалась и обыгрывалась им. Стоило кому-то из членов команды, переодеваясь после игры в баскетбол, забыть завязать шнурок на спортивном тапочке, как Жора тут же с невозмутимым видом наступал на него, и зевака клевал  носом землю. Или того хлеще – незаметно вставлял веточку с листьями в незастегнутую  ширинку, и потешный вид ее хозяина повергал зрителей в хохот.

Иной раз, высмотрев какого-нибудь простака, Жора вкрадчиво спрашивал:

— А знаешь ли ты, что больше всего влечет  мужчину к женщине?

Чтобы не ударить лицом в грязь, тот выставлял весь свой почерпнутый из умных книжек багаж. Чем больше  старался испытуемый, тем саркастичнее становилась усмешка на Жориной физиономии с пушкинскими бакенбардами.

— Тоска по родине, мой друг, как ты до сих пор этого не знал! -наконец прерывал он его под смех присутствующих.

Подобные шутки наносили моральный ущерб потерпевшим, но как ни странно,  до мордобоя дело не доходило, видно развитое у обжоровцев чувство юмора все же перевешивало личные обиды.

А что касается слабого пола, то у Жоры к нему было особое отношение. Его смоляные кудри и большие иудейские глаза с поволокой вызывали расположение у юных красоток. Приятно беседуя, Жора так запросто и дружески клал руку на плечо или талию своей пассии, что она, придя в некоторое замешательство, все же не спешила отстраняться.  А он пускал тем временем в ход все средства обольщения и нередко добивался успеха. Среди своих сверстников Дворкин был первым, кто испытал жаркое таинство причащения к плотской любви.

 

* * *

Недолго проработал Георгий инженером. Его заметило районное партийное руководство, и когда первый секретарь райкома комсомола отбыл на учебу в Высшую партийную школу, кандидатуру Дворкина тотчас предложили на освободившуюся должность. На выборах он получил большинство голосов и стал комсомольским вожаком. При нем спокойная жизнь комсомольских райкомовцев пошла кувырком. Дворкин и члены бюро райкома мотались  по всему  району, проводили совещания и собрания, брали шефство над доярками и механизаторами, устраивали спортивные праздники и клубные вечера.

Однажды новому секретарю пришла мысль провести выезд обжоровских активистов в самый красивый в округе Глухариный бор. Народу набрался полный автобус. Путь был неблизким, ехали по старой заросшей травой колее; на ухабах сильно потряхивало, но пассажиры не унывали. Крепкие глотки оглушительно  орали песни под гармонь, а ноги дружной пляской выбивали пыль из пола старого  скрипучего  автобуса. Неугомонный Жорин темперамент и здесь бил ключом. Стоило хору чуть поутихнуть, он тут же заводил новую песню, ее подхватывали летучие голоса девушек, а на припеве по взмаху Жориных рук разом гаркали мужские басы.

Ошалев от веселья, так и доехали незаметно до места. Здесь под сплошным пологом вековых сосен царил полумрак, в высоких вершинах ровно и мощно гудел верховой ветер, а внизу было тихо. На желтом колючем  ковре из опавшей хвои расстелили скатерти, расставили закуски и заветные бутылочки рябиновки, брусничной и клюквенной настойки.

Когда вдоволь выпили, закусили и снова попели, девчата потихоньку встали и подались к опушке, где сосны уступали место ельничкам, березнякам и кудрявым кустам лещины. Это был некий знак, и кавалеры не заставили себя ждать. Парочки одна за другой исчезали среди деревьев.

Жора к своему величайшему огорчению и досаде остался совсем один. Да, упустил из виду обжоровские нравы, не определился заранее с подружкой на пикник. Его авторитет и самолюбие получили жестокий удар. Зато надолго запомнилось, что даже в любви надо быть предусмотрительным.

 

У областного  и районного начальства Первомайский райком комсомола был на хорошем счету. Доклады о шефстве, надоях и привесах шли отсюда один за другим. Потому и было решено  провести в Обжоровке показательный слет молодых передовиков сельского хозяйства.

Приглашенные заполнили клуб до отказа. Важность события подчеркивало присутствие  в президиуме слета первого секретаря Первомайского райкома партии Кондрата Григорьевича Будьздоровенко и председателя райисполкома Ивана Ивановича Недогонова.  Дворкин в лучших комсомольских традициях сделал доклад, потом начались горячие выступления передовиков. С большой  заключительной речью собирался выступить и сам  Кондрат Григорьевич. В ней он наметил обрисовать  положение на всех фронтах борьбы за светлое  коммунистическое будущее человечества, подробно остановиться на достижениях Первомайского района во всенародном соревновании за высокие показатели в народном хозяйстве, особо отметить  большие успехи комсомола и сказать  прочувствованное  благодарственное слово  молодым ударникам коммунистического труда. Однако в самый неподходящий момент с ним вдруг случился маленький конфуз – потребовалось срочно посетить туалет. А когда приспичит, тут уж не  до речей, нужда, как говорят в Украине, любого пана с коня сгонит. Дело, конечно, пустяковое, да только никакого  туалета в клубе никогда не было. А находился он во дворе, шагах в ста от «пожарки», и представлял из себя дощатую будку с мужской  и женской половинками. Впрочем, это деление было весьма условным, так как многочисленные дыры и щели в тонкой перегородке давали возможность любопытствующим во всех деталях лицезреть потусторонних посетителей.  Стены этого заведения, как водится, украшали похабные рисунки и философские изречения, возбуждавшие эротическую фантазию у безусых юнцов. Летом попытка добраться до насеста с круглым «очком» была подобна хождению по минному полю, зимой же доступ преграждали мощные ледяные  торосы. Редкая женщина отчаивалась зайти сюда, а если уж так случалось, то  непременно приносила с собой какую-нибудь дерюжку, чтобы прикрыть зияющие смотровые щели.

Путь к этому неприятному месту Кондрат Григорьевич преодолел в сопровождении двух райкомовских служак, хотя можно было, ориентируясь по запаху, обойтись и без  их услуг. Крючок, как и следовало ожидать, отсутствовал, а дверь норовила открыться сама собой. Другой на месте Кондрата Григорьевича заклинил бы ее каким-нибудь бумажным сверточком, да и дело с концом, авось, дверь и не открылась бы. Однако он как человек аккуратный и основательный нашел более надежный способ защиты от никчемного любопытства прохожих в момент, когда любому человеку требуется строгое  уединение. Кондрат Григорьевич снял свой брючный ремень, пристегнул его к дверной  ручке, которую, слава богу, еще не успели  отодрать лихоимцы, а за другой конец, сидя на корточках, ухватился обеими руками.

И надо же было такому случиться, что как раз в это время приспела большая нужда и начальнику пожарной охраны Якову Мамонтову. Он жил в маленькой казенной квартире, смежной с пожарным депо, поэтому имел возможность без отрыва от рабочего места подремать часок-другой у себя на диване. Проснувшись от громкого бурчания в животе, Яков второпях схватил со стола  какой-то пустой газетный кулечек и,  натужно сопя, поспешил во двор.  Надо сказать, был он мужиком крупным, пудов на семь. Чувствуя  сопротивление двери, Мамонтов подумал, что она, наверное, разбухла от вчерашнего  дождя, и дернул посильнее. Дверь резко открылась и ничего не подозревавший Кондрат Григорьевич в позе прыгающей лягушки скатапультировал в омывавшую стены заведения  лужу. И что вы думаете? вместо того, чтобы помочь попавшему в беду человеку, Яков сам поскорей уселся на его место.

А Кондрата Григорьевича тем временем под улюлюканье сбежавшихся мальчишек приводили в порядок его проводники, отошедшие, было, покурить.

Из-за этого происшествия так хорошо начавшийся слет был скомкан и сорван. Дворкину  пришлось срочно покинуть  рабочий президиум, а потом и вовсе закрыть слет.

Представ перед грозными очами первого, уже садившегося в машину,  он до дна испил чашу начальственного гнева. Облегчив душу жутким многоэтажным матом и исчерпав запас других сильных выражений, Кондрат Григорьевич, наконец, завершил свою речь краткой сентенцией, свидетельствовавшей о полном отходе от его прежних воззрений насчет достижений комсомола, еще полчаса назад считавшихся незыблемыми.

— Вы тут очки втираете слетами да рапортами об успехах, — сказал он, — и не видите у себя под носом грязного сортира. Это же  какой позор – терпеть рядом с клубом – очагом культуры – этакое форменное безобразие!

Сурово пообещав Дворкину разобраться на бюро райкома, Будьздоровенко отбыл восвояси.

Меж тем вслед за купанием первого секретаря на том же самом месте случилось словно по дьявольскому наущению  еще одно  престранное происшествие.  Покряхтев сколько надо, Яков Мамонтов вдруг  вылетел из уборной как ошпаренный и, издав трубный протяжный вой, с тяжеловесной прытью понесся  прямиком к своей квартире. Его вой разбудил двух дремавших поблизости бездомных дворняжек, которые с перепугу визгливым дуэтом прогавкали всеобщую собачью побудку. В тот  же миг их поддержало дальнобойное басовое буханье цепных церберов сначала в ближних, а потом и все более отдаленных  подворьях и вскоре звуки собачьего хора докатились до самых окраин Обжоровки. Гром цепей и яростный брех псов привели в волнение старушек, сидевших на лавочках и перемывавших косточки обжоровским грешникам. Они дружно закрестились и устремили боязливые взгляды на небеса в ожидании кары господней. Шустрым воробышком пролетел по  подворьям слух о  том, будто кто-то видел некое знамение, сулящее по одним данным всемирный потоп, по другим конец света, что впрочем одно и то же.

В то самое время, пока шли эти будоражащие пересуды, а обжоровцы по российской привычке гадали, что да как, да авось и чесали затылки, главный виновник переполоха сидел в тазике с  водой. Его жена долго не могла понять, что же такое случилось, и упорно осаждала Якова расспросами. Сначала он только охал и мычал, но, наконец, чуть  поуменьшив с помощью водной процедуры свои мучения, мало-помалу сбивчиво рассказал о происшествии. Оказалось, что причиной его странного  поведения стал тот самый газетный кулечек, в котором жена принесла с базара молотого  жгучего  перца и, небрежно пересыпав его в перечницу, оставила на столе. Врагу не пожелаешь того, что испытал несчастный Яков, неосмотрительно использовав коварную бумажку для своей срочной надобности.

Не прошло и дня, как его супруга по секрету поделилась с подружками о злосчастном происшествии, а те тоже по секрету   рассказали другим своим подружкам, и скоро эта история, обрастая все новыми смешными деталями, пошла гулять по всей Обжоровке. С тех пор и прилипло к Якову прозвище Перченый Зад. Даже ребятишки и те, когда случалось  Мамонтову во главе пожарной команды выезжать на ученье или всамделишный пожар, бежали за автоцистерной, в кабине которой он восседал, и кричали:

—  Ура! Перченый Зад едет!

 

Через несколько дней, поостыв, Кондрат Григорьевич по здравому размышлению решил не выносить на бюро  вопрос об обжоровском бескультурье. Ведь хочешь — не хочешь. а он сам оказался героем этого  дурацкого  происшествия, и если его еще начать раздувать, то могут за спиной совсем обсмеять. Теперь, чтобы не уронить свой авторитет, оставалось только одно: построить современный городской туалет, а старый ликвидировать и засыпать землей к чертовой матери! Укрепившись в этой мысли, Кондрат Григорьевич  вызвал  Дворкина. «Ну, началось», — подумал Жора  и с тяжелым сердцем отправился на райкомовский ковер. Но вместо накачки получил ответственное поручение возглавить  строительство туалета.

— Тебе как дипломированному строителю  и карты в руки, — подлил елею в заключение разговора первый секретарь.

Половину средств на проектирование и строительство выделил райисполком, а остальное предстояло покрыть за счет добровольных взносов комсомольцев и сознательной части населения. Однако сборщикам средств, не особенно надеясь на сознательность, Дворкин порекомендовал не рассусоливать и обязать бухгалтерии колхозов и совхозов просто-напросто высчитать из зарплаты по всем ведомостям взносы на культурное благоустройство района.

Вскоре рядом со знаменитым сортиром экскаватор вырыл глубокий котлован, который огородили забором из толстых сосновых досок, и закипела стройка. Впервые в истории Обжоровки появилась канализация. Сделав зигзаг к райкому партии и райисполкому (заодно уж!) она ушла в полевой накопитель, под который приспособили один из карьеров.

Не прошло и полгода как благодаря стараниям Дворкина выросло приземистое здание с плоской крышей. Облицованные плиткой ступени вели вниз, в освещенные лампами дневного света, сверкающие белым кафелем стен и пола, фарфором раковин, бачков и унитазов, два прекрасных зала с чистыми кабинками и никелированными кранами. Все исправно работало и радовало глаз. Объединенная райкомовская и райисполкомовская комиссия приняла работу на отлично. Сам Кондрат Григорьевич по этому случаю удостоил Дворкина приглашением отужинать в райкомовском банкетном зале.

Стол был накрыт с истинно обжоровской щедростью. Когда гости, выпив и по первому кругу откушав, вышли из зала перекурить с устатку, Кондрат Григорьевич рассказал о своих  впечатлениях от недавнего визита в Германию в составе партийно-государственной делегации и между прочим затронул тему о туалетах.

— Такие туалеты, как наш, у немцев всюду, -  благодушно сказал он. И понизив голос, доверительно добавил, — и, между прочим, в каждой кабинке у них на полочке вместе с вафельной туалетной бумагой имеется по кусочку душистого  мыла и по два презерватива. И все  бесплатно.

Насчет мыла и бумаги было понятно, а вот слова о презервативах несколько обескуражили присутствующих.

— Так что они там ходят облегчаться на пару с бабами что ли? – не утерпел, чтобы не съехидничать директор конторы «Заготживсырье» Игнат Семенович Волкобоев.

— Эх, темнота, — урезонил Кондрат Григорьевич, — сморозил,  не подумавши. Это называется культура – ясно. У нас презервативов днем с огнем не найдешь, а там все продумано, культурно и удобно. Не надо время терять, бегаючи по аптекам.

— Ну, а зачем по две  штучки, неужто подряд все  расходуют? Выходит, немец крепчее нашего  мужика? – не унимался Игнат Семенович.

Тут  все вспомнили про колхозного конюха Кузьму Сучкова по прозвищу Сучок и вынесли общее суждение, что наш рядовой мужик все-таки покрепче немца, а что до презервативов, то они нам совсем ни к чему. Так, баловство непотребное, а бабы они на то и бабы, чтоб рожать. Вспомнили про Сучка мужики не случайно. Хоть и был он собой неказист, ростом не вышел, однако ж коренаст, силен и боек.  В застольях никто его не  переедал и не перепивал. По молодости частенько в драки ввязывался, сам  бывал бит, но и сдачи крепко давал. А уж до баб был, ой, как охоч!  Когда стал семейным, жена его без перерыву ходила беременной. Коли случалось Кузьме уехать на дальний сенокос, соседки подзуживали Нюру Сучкову:

—  Гляди, Нюрка, загуляет твой там.. с чужими бабами на сене.

-  Ничё, чай не сточится. Мой Кузьма и своего не упустит и ниоткель у него не убудет, — отшучивалась она.

Была Нюра баба как баба и вдруг наградили ее почетным званием «Мать-героиня». Награду вручали в торжественной обстановке, и Нюра с Кузьмой приоделись как на великий праздник. Нюру поздравляли и фотографировали, а Сучка вдруг завидки взяли. И стал он, непутевый, возмущаться, чем привлек внимание репортеров областных газет. Когда узнали, что он муж награжденной, то подступили с разными вопросами: как так, дескать,  у него все здорово получается?

Кузьма приосанился и внушительно молвил:

— Перво-наперво надо любить и в аккурат исполнять свое мужнино дело.

После награждения Нюра родила еще двоих ребятишек. Однако в конце концов, видно, надоело ей рожать каждый год.  Решила она сходить к доктору, спросить, что делать, чтобы больше не беременеть. Молодой доктор, похоже еще не опытный, стал объяснять про всякие способы. Мол, есть дни, когда можно в два счета забеременеть, а есть и такие, когда неопасно. Слушая доктора, Нюра вздыхала, удивляясь его непонятливости. «Да разве же Кузьму удержишь, — размышляла она, — ему все дни без разбору хорошие».  Потом доктор помянул про какие-то таблетки и срамные штучки, которых Нюра отродясь не видела и название  которых сразу запамятовала. Так и ушла,  ничего не добившись. А вечером сурово предупредила Кузьму:

— Пока не узнаешь, как поберечься от зачатия, к себе близко не подпущу. Хватит, нарожала ораву, кормить нечем, скоро саму съедят. Иди, и чтоб все хорошенько разузнал!

Делать нечего, пошел Кузьма к тому же доктору. Слушал-слушал  и понял, что без этих… как их там, дай бог памяти… презервативов не обойтись. Поскольку в обеих обжоровских аптеках их не было, пришлось отправляться в область (то бишь в областной центр).

По приезде он первым делом отыскал самую большую аптеку в городе и, несколько смущаясь с непривычки, изложил аптекарше свою просьбу. Та ничуть не удивившись, ответила, что искомые изделия у них имеются  и велела идти в кассу.

— Сколько вам? – спросила очкастая кассирша. Вопрос застал Кузьму врасплох. Как коренной обжоровец он не любил мелочиться. Обжоровцы испокон веку если что покупали, то  пудами и мешками. Малость помешкав, он попросил отбить чек по-перву на килограммчик, а там, коли не хватит, можно еще прикупить.

Лицо кассирши последовательно выразило удивление, подозрительность и некоторый испуг.

— Мы килограммами не продаем, здесь вам не овощная база, — сухо отрезала она, стараясь не повышать голос. – У нас лекарства; отпускаем по-штучно.

— Ну, тогда сто штук, — бухнул Кузьма.

Машина со скрежетом  выдала чек, и Кузьма  поспешил к стойке с лекарствами.  Кассирша проводила его  обеспокоенным взглядом из окошка своей будки. Так и не поняла она, кто был этот покупатель –то ли шутник, то ли хулиган.

Кроме посещения аптеки, Кузьма наметил себе в городе еще одно дельце, Размышляя по поводу женской неуступчивости, он пришел к заключению, что настал момент, когда край как надо умилостивить Нюру каким-нибудь подарком. Для чего решил наведаться в универмаг. В поисках его Кузьма прошел немалое расстояние, вспотел, проголодался и потому, когда, наконец, нашел, не стал  тратить время на осмотр больших витрин, за которыми красовались нарядно одетые манекены. На первом этаже, заваленном ширпотребовскими игрушками и музыкальными инструментами, было тихо и малолюдно, зато на втором этаже Кузьму встретила плотная толпа. Во времена развитого социализма жизнь граждан разнообразил и оживлял ажиотажный спрос на колбасу, конфеты, автомобили, бытовую технику, книги, импортную обувь, одежду, мебель – словом почти на все, что нужно человеку в жизни. В магазинах периодически что-нибудь «выбрасывали» и «давали», и граждане, оставив работу и другие дела, выстраивались в огромные очереди за дефицитом. Вот и в тот день, когда Кузьма неуверенно пробивался сквозь людской круговорот, в отделе женской одежды «давали» модные финские костюмчики. Очередь за ними, скрутившись змеей, уходила в противоположный конец зала. Потолкавшись, Кузьма не стал спрашивать последнего – больно долго стоять, да и денег на костюм, наверное, не хватит. Он уже собрался сходить на третий этаж, как вдруг за  морем спин и голов заметил неподвижно стоявшую как статуя какую-то бабенку в одном исподнем белье. Взыгравшее в Кузьме мужское любопытство тут же подкрепилось деловым интересом к красивой комбинашке на бесстыжей бабенке, и он  протиснувшись поближе, с фамильярностью знающего себе цену кавалера спросил:

— Скажи-ка,  дорогуша, где взять такую-жо комбинашку как у тебя?

Не получив ответа, Кузьма подошел еще ближе и хлопнул красавицу по твердому тощему заду.

Толпившиеся вокруг покупатели начали оборачиваться к нему, кто с усмешкой, а кто подозрительно, со строгим осуждением. Первой вмешалась пожилая толстуха.

— Залил шары, поганец, и ничего не видишь,  – прошипела она. Кузьма поднял взгляд к кукольному личику полуголой пигалицы… и опешил. Вот те раз! Докатился – принял чучело за живую бабу. Эх, видно, совсем допекла Нюрка своими отказами…Раньше на эту рыбью кость ведь даже не поглядел бы.

Раздосадованный, побрел к выходу, да нашлась сердобольная женщина, спасибо ей, указала место, где продается женское белье. Продавщица уважила его просьбу посмотреть, кинула на выбор тройку разноцветных комбинаций, трусиков и бюстгальтеров.

— У нас, хоть и советское, но неплохое и все размеры есть, вам какой нужен? – спросила она.

Размеры жены Кузьма знал только на ощупь, а потому, помявшись, решительно сложил свою трудовую пятерню в подобие корзиночки, подумал, раздвинул пальцы пошире и поочередно приложил к выпуклостям бюстгальтеров. На одном вроде бы сошлось, и Кузьма отложил его в сторону. Потом развел обе руки, прицельно прикинул расстояние и, приложив к комбинашке и трусикам, отобрал еще два предмета. Продавщица и стоявшие около прилавка женщины с веселым интересом наблюдали за его манипуляциями.

—  Вот это мужичок! С таким будет, что вспомнить, — сказала одна.

—  В случае чего – приходи размеры снимать, — пошутила другая. А Кузьма, унося покупку, начал сомневаться: Не перепутал ли  Нюрку с Зинкой или Глашкой? Те тоже бедрастые, но Нюрка  может и поболе. А что как не сойдется? Тогда подарю Зинке. Хотя у нее, говорят, мужик появился. Нет, все-таки лучше Глашке… или Надьке? «Ты, паря, совсем запутался с энтими бабами», — сказал себе в укор Кузьма и окончательно решил отдаться на волю случаю – будь, что  будет.

Однако все обошлось, обнова оказалась Нюре в пору. На радостях она решила вечерком постелить на двоих, но тут вдруг Кузьма признался, что ума не приложит, как пользоваться аптечной покупкой. Нюра расстроилась и когда стемнело, ушла спать отдельно на лежанку. Кузьма все-таки провел разведку, но получил окорот ухватом.

Пришлось снова идти к доктору. Тот принял его как старого знакомого  и, посверкивая очками, чему-то улыбался про себя.

Эта усмешка немного задела самолюбие наблюдательного Кузьмы, и он вопреки обжоровскому этикету вежливости не стал начинать издалека, а сразу приступил к делу.

— Скажи-ка,  мил человек, доподлинно и ясно, как принимать энти самые штучки… — ну чтоб баба не понесла – опосля или до того?

Доктор снял  очки, поморгал, глянул на Кузьму раз, другой и вдруг заржал… ну, совсем по-жеребячьи.  Кузьма сразу вспомнил, как намедни вот точно так же во всю силу без перерыва заливисто ржал молодой жеребчик Резвый из-за того, что никак не мог покрыть кобылу, оказавшуюся выше его ростом.

Не понимая, отчего так смешно стало доктору, Кузьма с невозмутимым видом терпеливо ждал ответа и тем еще больше смешил его. Наконец, справившись  с собой и, утерев слезы, доктор просипел сорванным голосом:

—  Опосля будет поздно, а до того – в самую точку.

—  А по скольку штук за раз? – не отставал Сучок. Доктор снова заржал и в изнеможении выдавил:

—  Обычно… по одному… можно и по два для надежности…

Сучок не стал больше слушать веселого доктора и поспешил домой. Вечером при жене – чтоб видела! по-щучьи  проглотил содержимое двух пакетиков и запил кружкой ядреного кваса.

Через несколько дней Кузьма стал испытывать неприятные затруднения при большой нужде. чего раньше с ним никогда не случалось. Узнав об этом, Нюра выбросила пакетики, все до единого, в отхожее место и сказала, что ноги ее больше не будет  у докторов, и она согласна рожать так, как Богом и  природой назначено.

Зинка,  о которой в числе других своих зазноб мимоходом вспомнил Кузьма, работала фельдшерицей в районной больнице и уже два года была бездетной вдовой после того, как ее муж по пьянке   свалился с трактором в карьер и утонул. Жила она тихо, ни с кем не дружила, но и не ссорилась. И вот эта молодая вдовица нежданно-негаданно стала героиней шумной истории, взволновавшей всю Обжоровку.

Слухи о том, что у Зинки появился какой-то мужик дошли до Сучка стороной, и он шибко не вдавался  в подробности, кто такой.  Ну прибился и прибился. Пущай живут. В Обжоровке  и без Зинки баб хватает. Иное дело мужики. Они за последнее время  гуще, чем ранее, пошли на убыль. То авария на дороге, то несчастный случай на работе или дома, то драка, то тюрьма – все мужикам достается. И что ни случай, то по пьяной лавочке. Иные до белой горячки  допиваются и, не протрезвев, отдают богу душу. А все потому, что больно много соблазнов. Действительно,  в чём — в чём, а  в питейных заведениях никогда недостатка не было. В Обжоровке было несколько злачных мест, в которых согласно нацарапанному  на листе бумаги объявлению дозволялось торговать спиртным «распивочно и на вынос». Особой популярностью пользовался буфет в столовой  при   пожарной каланче, где в избытке имелся солидный ассортимент разнообразных спиртных напитков и куда иногда завозили дубовую бочку с пивом. В такие дни сюда как на праздник сбегалась вся Обжоровка и с утра до вечера ненасытно выкачивала ее содержимое в принесенные с собой поллитровые и литровые банки, закусывая пиво вяленой рыбешкой и догружая «прицепом» более крепкого горячительного.

Сожитель Зинаиды оказался мужиком не то, чтобы совсем не пьющим, но умеренно пьющим. Во всяком случае дурных пьянок или запоев у него не случалось. Звали его Анатолием Карпухиным и был он родом из Обжоровки. После службы в армии Карпухин  задержался в чужих краях, однако не  прижился там. По возвращении в Обжоровку устроился работать электриком и вскоре перебрался к Зинке. Все бы ладно, да только на первом месяце совместной жизни она поняла, что беременна. И ребенка ей замастачил вовсе не Анатолий, а чертов  Кузьма Сучков. Теперь вот как объяснишь Анатолию?  Бросит ведь, не возьмет в жены гулящую. Убедить Анатолия, что ребенок от него, вряд ли удастся, срок малый. Зинка скрывала беременность сколько могла, но разве спрячешь такое? Ночей не  спала, все думала, как быть. Сделать аборт?  Жалко ребеночка терять. Когда тебе уж за тридцать, можешь вообще бездетной остаться. Так ничего не придумала и уже собралась, было, покаяться перед новым возлюбленным, да вдруг, как ей показалось, удобный случай подвернулся. Приехал в Обжоровку аж из самой Москвы лектор, специалист по какой-то чудной науке – уфологией  называется, о которой ни один обжоровец доселе и слыхом не слыхивал.  Объявили по местному радио, что так мол и так, состоится лекция на тему, есть ли жизнь на других планетах и прилетают ли  к нам инопланетяне. Избалованным городским жителям разговоры на эту тему уже наскучили, а обжоровцам они были в диковинку, и все дружно повалили в клуб. Лектора слушали со вниманием. Особенно взволновали слушателей сообщения о посещении Земли инопланетянами, которые, оказывается, случались еще в глубокой древности. По словам лектора, люди появились не  от каких-то там обезьян, а именно от инопланетян. Дескать, кое-кто из них добровольно остался на развод после гостевания на Земле, а мы все, выходит, их потомки. Однако на нас они почему-то нисколечко не похожи.  Очевидцы кому повезло или не повезло их увидеть, рассказывают, что  пришельцы малы ростом, худосочные, головастые, с заостренными подбородками, с круглыми глазами и на наш  земной вкус  некрасивые. Зато техника у них далеко шагнула. С ней  они могут  даже мысли наши читать. Иногда непонятно как умыкают человека и ставят над ним свои  опыты. Между прочим не чураются с бабами сожительствовать. Только получается у них  это совсем не так как у мужиков. Но  бабы все равно беременеют.

Как услышала это Зинка, так словно током ее ударило. Вот на кого можно все свалить! Да еще прилюдно  и ничуточки не стыдно.

Когда кончилась лекция, поднялась она со своего места и очень натурально рассказала, что не далее как три месяца назад подверглась нападению этих самых инопланетян. Спала она, значит, ночью в своей комнате и вдруг проснулась. Оглянулась и не узнает собственной опочивальни. Вроде как в больнице очутилась. Вокруг все белое и свет от ламп такой же.  Лежит она в постели, а рядом какое-то существо пучеглазое. Испугалась, пробовала кричать, отбиваться, да где там…

— Снасильничал? – раздался испуганный и сочувственный женский  голос.

Зинаида стыдливо потупилась и промолчала.

— А как он тебе показался, когда  занимался … энтим делом? Неужто приятнее мужика? — под смех зала полюбопытствовал кто-то из парней. И тут пошло-поехало. Сколько ни звонил в колокольчик директор клуба, шум и смех в зале не стихали. Пришлось срочно  свернуть мероприятие. А Зинка под десятками насмешливых глаз почти бегом покинула клуб. Вскоре домой заявился хмурый и злой Анатолий.

— Ты что же это вытворяешь? -  с порога спросил как кнутом стегнул.

Зинка не стала оправдываться, ушла в кухню, но Толян не отставал.

— Нет, ты скажи, зачем такое придумала? Зачем тебе было срамиться и врать принародно?

— А может я и в самом деле беременная, — всхлипнула Зинка.

Анатолий обалдело уставился на ее живот и аж вспотел от мыслительного напряжения.

— Да как же это может быть, чтобы инопланетяне… Нет врешь ты все. Не видел я никаких этих чебурашек и не  верю, что они есть.

Зинка решила стоять на своем  до конца.

— Тебе ж русским языком объяснили и не кто-нибудь, а ученый человек. Почему ж не веришь?

-  Постой, постой… Вот что – скажи мне сейчас же: ты и в самом  деле беременная, не ошибаешься, не придуриваешься?

— Каждая баба знает, когда беременеет. Тут  ошибки быть не может.

После этих слов окончательно взъярился неудачливый жених, побил Зинку и ушел, хлопнув дверью.

О лекции и инциденте с Занаидой люди посудачили с недельку и стали забывать под натиском  собственных житейских хлопот. Но последующие неожиданные события снова всколыхнули космическую тему.

Однажды к вечеру в грозовую погоду с неба слетел ослепительный   шар и медленно поплыл над Обжоровкой, словно  высматривая себе добычу. Доплыв до недавно построенного двухэтажного дома с башенкой первого богача в райцентре Селиверстова, нажившегося на торговле водкой, шар с грохотом саданул по башенке, потом залетел в дом, подпалил его и тотчас вылетел через окно. Затем добрался до заброшенного молокозавода и оглушительно взорвался внутри его, уничтожив перекрытие и остатки не растащенного еще оборудования.

Сколько ни говорили знающие люди, что это была редкая шаровая  молния, число сторонников версии о появлении инопланетян увеличивалось и стало  явно преобладать над голосами скептиков.

А через неделю случилось новое событие. В окрестностях Обжоровки у горушки Михеевской  был неоднократно замечен полет невиданного аппарата, не похожего ни на самолет, ни на вертолет. Он был в виде треугольника, сделан из блестящего материала и стрекотал  как мотоцикл. Вскоре в один из поздних вечеров стрекот мотора раздался и над самой Обжоровкой. Любопытные стали задирать головы и вдруг со страхом  увидели в вышине яркий луч света, который то приплясывал, то бегал из стороны в сторону, то опускался до крыш домов. Что тут началось! Из домов повыскакивал и стар и млад. Заголосили бабы, загавкали псы. Кто-то ударил в подвешенный на столбе пожарный рельс. Богобоязненные прихожане пали на  колени и стали молить Господа о ниспослании милости  за людские прегрешения.  А иные, взяв ружья, устроили такую пальбу, что пришелец с прожектором резко повернул в сторону от села и скрылся.

Теперь уж никто не сомневался в существовании инопланетян, а районная газета даже напечатала заметку о появлении над Обжоровкой неопознанного  летательного  объекта. Отныне главной темой разговоров надолго стала потрясающая история беременности фельдшерицы Зинаиды Шибаевой. Женские  посиделки на лавочках у калиток бились над сакраментальным вопросом:  а ну как родится пучеглазый чебурашка, что тогда будет? Ведь инопланетяне сочтут его за своего и заберут, да еще чего доброго  вместе с мамашей. Вот будет  кумпания!

Однако сама Зинаида не проявляла беспокойства по поводу своей дальнейшей судьбы.

— Пущай забирают, — беззаботно отвечала она на вопросы любопытствующих и,  смеясь добавляла, — я их там лечить буду и породу улучшу.

Все с нетерпением ждали срока, когда приспичит Зинке рожать. И чем ближе подходило время, тем больше накалялись страсти. Обжоровка разделилась на два лагеря: одни предлагали отдать чебурашку, как только родится, ученым для проведения исследований, другие сердобольно протестовали, требуя оставить его у матери. Ведь какой-никакой, а  живое существо.

Единственный, кто не участвовал в этих спорах, был Анатолий Карпухин. Опасаясь подначек, он избегал  компаний и напрочь перестал общаться с Зинаидой.

Но вот наконец-то и пришло время ей рожать. Всю ночь продолжались схватки и только под утро появился на свет ребенок, а за ним второй. Дежурный врач и медсестра внимательно осмотрели новорожденных, но ничего необычного в них не нашли. Пересуды о двойне дня три ходили кругами по Обжоровке, а потом утихли. Общий резон был таков, что наша  обжоровская кровь, видно, пересилила ихнюю. Однако Кузьма Сучков высказал по этому поводу другое мнение: дескать, у жителей потустороннего мира вся сила в ум ушла, и они даже с бабой не в силах переспать, а потому произвели Зинке  искусственное осеменение от наших же мужиков. Про искусственное осеменение Кузьма узнал недавно от ученых из области, приехавших для проведения работы по улучшению местной породы лошадей и коров. Хотел блеснуть своими познаниями, а вышло – сболтнул не подумавши.  А все дело в том, что несмотря на разъяснения специалистов, многие обжоровские труженики отнеслись к невиданной затее с недоверием. Кто знает почему, но особенно не понравилась она женщинам. Как услышали они непотребные слова Кузьмы, так аж взвились, стали осыпать его бранью и насмешками. А Глашка, с которой он погуливал, так и фыркнула ему в физиономию:

-  Мы тут на небо грешим, а может это ты с Зинкой тово…а?

Не  нашелся, что ответить ей Кузьма и быстренько удалился восвояси.

Что  касается неопознанного  летательного объекта, то загадка о нем так и осталась непроясненной. Однако был один человек, для которого никакой загадки тут не существовало, потому что он сам и летал  на этом аппарате и смастерил его собственноручно. Это был известный на весь Первомайский район механик Иван Лепешкин, занимавшийся в частном порядке ремонтом автомобилей. У него имелась маленькая мастерская с набором приспособлений и инструментов. За великое умение и талант его прозвали «костоправом». Не было такой доходяги на четырех колесах, которую не смогли бы оживить золотые руки этого мастера. Он чинил все: двигатели, ходовую часть, амортизаторы, электрооборудование. От заказов не было отбоя, и Иван ухитрялся выполнять их без больших задержек. Но в конце концов, видно, наскучила рутина и захотелось сделать что-нибудь для души. Однажды в областной столице ему довелось наблюдать полет дельтоплана. Зрелище так захватило его, так захотелось самому воспарить над землей, что уже ни о чем другом думать не мог. Лепешкин засел за чертежи, стал подбирать необходимые легкие материалы. Потом начался монтаж, который он делал в одиночестве долгими вечерами, таясь от семьи и соседей из опасения, что засмеют. Так родилась усовершенствованная конструкция дельтоплана треугольной формы с легким японским мотором и пропеллером на трубчатой подвеске под крыльями. Свое детище в разобранном виде Иван отвез на Михеевскую гору и там опробовал. Первая попытка окончилась неудачей, пришлось дорабатывать конструкцию. И аппарат полетел!  Такого  неизъяснимого удовольствия Иван никогда не испытывал. Потом захотелось полетать и ночью, для чего приспособил автомобильную фару. Однако залповый обстрел над Обжоровкой заставил отказаться от воздушных полетов. Иван решил отложить их, пока окончательно не улягутся страсти по инопланетянам, а жители Обжоровки станут более  просвещенными.

Кузьма, проведав, что Зинка снова одна, намерился навестить ее. Против ожидания она встретила его без злости. Позволила поглядеть  на близнецов, усадила за стол, угостила чаем. Однако когда Кузьма  обнадеженный таким приемом, полез к ней за ласками,  грубо оттолкнула его и, выхватив из фельдшерского набора скальпель, сурово предупредила, что если еще раз сунется, отрежет его мужское достоинство и выбросит дворовому псу на закуску. Кузьму от такой перспективы  мороз продрал. Поспешно удалившись, он с тех пор далеко обходил Зинкин дом, а с остальными  бабами стал вести себя более осторожно.

 

* * *

Трудовой энтузиазм комсомольцев, построивших туалет ударным методом, позволил сэкономить некоторую часть собранных в фонд стройки средств, о которых Дворкин предусмотрительно умолчал в отчете райкому партии. Они очень пригодились, когда в головах партийных боссов возник замысел осуществить еще один важный проект. Захотелось им  по примеру обкома партии заиметь местечко с сауной и бильярдом для отдохновения от трудов. Будьздоровенко поделился этими мыслями с Недогоновым, но тот заявил, что денег нет и не предвидится. Тогда пригласили Дворкина. Выслушав предложение, он со словами «партия сказала – надо, комсомол ответил – есть!»  взял под козырек.

— Главное начать, а там помогут, — душевно  напутствовал Кондрат Григорьевич.

Так и вышло. Когда возвели стены, Будьздоровенко как бы между прочим завез обкомовское начальство на стройку оздоровительного профилактория (так официально  именовалось заведение) и горько посетовал на отсутствие средств. Прием сработал – гости пообещали подумать и скоро действительно облфин, получив технико-экономическое обоснование и смету, открыл финансирование. Дальше дело пошло как по маслу. И вот на краю Обжоровки в сосновом лесочке за высоким  зеленым забором вырос двухэтажный  шикарный особняк. В элитный список его постоянных полноправных посетителей был  включен и первый  секретарь райкома комсомола Георгий Натанович Дворкин.

Жора был мастер на все руки. Умел и массаж  сделать, и березовым веничком похлестать так, что Кондрат Григорьевич покрякивал от удовольствия. Начальство любило  русскую баньку, финский сухой пар не признавало. Жора не упускал момента, когда нужно плеснуть на раскаленные камни пол-стаканчика пивка или ковшик водички, настоянной на душице и зверобое. Парилка благоухала то вкусным хлебным, то летним луговым  духом.

Напарившись, Кондрат Григорьевич отправлялся в сопровождении всей свиты в уютный буфетик с ковровым полом, кожаным диваном и мягкими креслами, где выпив и закусив, долго, однако, не задерживался – спешил в бильярдную. Он испытывал стойкую и пламенную любовь к игре в бильярд и считал себя лучшим бильярдистом в области.  Выиграв партию, Кондрат Григорьевич снисходительно похлопывал партнера по плечу и собственноручно подносил рюмку водки с закуской на вилке.  Отказываться от угощения в таких случаях считалось дурным тоном. А если случалось самому проигрывать, мрачнел и начинал  испытывать к удачливому сопернику недоброе мстительное чувство,  которое, впрочем, тотчас проходило, как только Кондрат Григорьевич отыгрывал партию.

Самым сильным его противником был Иван Иванович. Схватившись, они порой заигрывались до петухов. Неизменным секундантом в этих дуэлях был Дворкин. Он знал, что Кондрат Григорьевич не прочь при случае малость смошенничать, и всячески способствовал ему в этом. Когда тот примеривался, Жора с другого конца стола подавал совет:

—  Вот этот, если тонко подрезать, обязательно  пойдет.

Кондрат Григорьевич и Иван Иванович устремляли взоры на указанный шар, а Жора тем временем  с обезьяньей ловкостью подставлял к лузе  на ударную позицию другой шар и быстро отходил в сторонку.

— Нет, этот, пожалуй, не пойдет. Лучше — ка я вот по тому ударю, — говорил Кондрат Григорьевич и в мгновение ока забивал подставной шар. Иван Иванович запивал свои  проигрыши  горькой из рук Кондрата Григорьевича, злился и грозил Дворкину кием. Но с каждой выпитой рюмкой бдительность его слабела, а рука становилась нетвердой, и игра за явным превосходством Кондрата Григорьевича прекращалась.

Бильярдные турниры в конце  концов кончились плачевно для Ивана Ивановича. У него начались запои, продолжавшиеся по неделе и больше. Кондрат Григорьевич долго мирился с этой напастью, но когда слухи о пьянстве председателя райисполкома дошли до областного руководства, пришлось подумать о замене. Как раз в это время на бюро райкома партии рассматривался вопрос об утверждении на должность директора лесхоза Льва Бессонова, работавшего  директором районного дома культуры, человека высокомерного и с аристократическими манерами, что сразу вызвало неприязнь у Кондрата Григорьевича.

Партийная организация дома культуры характеризовала коммуниста Бессонова в мягких пастельных тонах: он и морально устойчивый, и хороший семьянин (хотя из двух браков ни один не сложился) и хороший специалист лесного дела. Но правильнее было бы  назвать его несостоявшимся специалистом, так как Бессонов, почувствовав в себе музыкальный дар, покинул Лесотехнический институт на предпоследнем курсе и поступил в институт искусств.  Получив диплом, поиграл немного в рок-группе и затем бросил якорь в обжоровском доме культуры. Знавшие его  отзывались о нем как о гордеце и любителе насмешничать. Его узкое лицо, глазки с ядовитыми жальцами и обращенная к собеседнику ехидная улыбочка, словно ожидающая от него какой-нибудь глупости, вызывали глухое раздражение у окружающих.

Кондрат Григорьевич поинтересовался отношением Бессонова к выпивке.

—  Я не пью, — коротко ответил тот.

—  Так-таки совсем и не пьете? – уточнил кто-то. – А вы не баптист ли?

Бессонов на этот нетактичный выпад с усмешкой ответил, что пить ему здоровье не позволяет.

Кондрат Григорьевич нахмурился и сказал:

-  Есть  предложение отклонить кандидатуру товарища Бессонова.

Работа в лесхозе нелегкая, со слабым здоровьем там нечего делать.

Через несколько дней на лесную должность был утвержден Недогонов, а в опустевшее кресло председателя райисполкома сел Дворкин.

Теперь его слава строителя еще больше упрочилась. В лучших охотничьих угодьях он возвел несколько гостиничных домов для первых лиц области. В построенные трехэтажные здания перешли райком партии и райисполком. Дороги к ним были покрыты асфальтом. Оделись в асфальт и две главных улицы Обжоровки. Строительный бум коснулся обжоровского рынка: здесь появились красивые павильоны и крытые  ряды с лотками.  Тихонечко, без шума выросли и два уютных особнячка: в один вселился Будьздоровенко, в другой – Дворкин.

«Этот парень далеко пойдет», — говаривал про него Кондрат Григорьевич, а злопыхатели втихомолку добавляли: «Если не посадят». Но на них никто  не обращал внимания. Пусть бурчат, а то, что у председателя райисполкома голова светлая – этого никак не отнимешь. Взять хотя бы туалет. Мало того, что построил его  для пользы граждан, он ведь еще придумал, как сохранять там чистоту и порядок. А для Обжоровки это дело неслыханное. Кому, скажите, как не Дворкину, могла придти в голову идея брать с посетителей по гривеннику за вход в туалет?  Плата небольшая, но приставленной к туалету Матрене Савельевой на зарплату хватает. Она и убирает и за порядком  следит. Обжоровцы, не привычные к такого рода платным услугам, сначала возмущались и жаловались, а потом попривыкли и смирились, Куда же денешься, когда нужда заставит? А как глянешь, какая в туалете чистота да красота, то и на душе становится приятно.

 

В то время, когда происходили эти события, стали распространяться по Обжоровке вести о том, будто прежние власти страны, оказывается, вели народ не туда, куда нужно, и мы в результате сильно поотстали от капиталистов. Такие вести может кого и удивляли, но не обжоровцев. «Вот ведь только сейчас дошло до наших правителей, а мы — то  давно догадывались», — посмеивались  они.

Признавая отставание от капитализма за факт, обжоровцы тем не менее хранили стойкое убеждение в непоколебимости  существующих устоев. Пошумят, дескать, да на том и кончат. Но случилось небывалое – в стране объявили политическую и экономическую свободу. Тут уж закоренелые скептики смутились и заволновались. Что ж теперь будет? Выходит, государству можно показать кукиш и думать только о своей пользе? Собственно, обжоровцы втайне  всегда так и поступали, получая главные доходы с личных усадеб. А работа на предприятиях, в колхозах и совхозах была лишь данью законопослушанию, чтоб  не привлекли к суду за тунеядство. А ныне, значит, можно и не скрываться?  Есть средства и желание – открывай свое собственное дело, хоть мастерскую, хоть магазин, хоть пекарню. По закону называется это индивидуальной трудовой деятельностью.

Самые предприимчивые быстро смекнули выгоду, побросали прежнюю работу и занялись кто извозом, кто торговлишкой да челночничеством, кто мелким ремеслом…Все спешили побыстрее нажить капиталец, руководствуясь слегка переиначенной поговоркой: «Куй железо, пока Горбачев».

Но, видно, не всем в стране понравились новые порядки. Объявились гэкачеписты и, вознамерившись сбросить президента Горбачева, устроили заговор. Да не долго были у власти – угодили в тюрьму. После этого всюду позакрывали партийные  органы.

А тут новый заговор подоспел – тройка руководителей на тайной встрече в Беловежье объявила о выходе России, Украины и Белоруссии из Советского Союза. Вслед за ними быстренько отделились и другие республики. Пока ошарашенный, замордованный народ безмолвствовал, новые политики приступили к построению демократии с рыночно-капиталистическим лицом.

Бурные волны этих реформ докатились и до Обжоровки. Лексикон ее жителей обогатился неслыханными дотоле словами: «рыночная экономика», «приватизация», «валютный курс», «инфляция»… И некоторые вдруг почувствовали неприятную разницу между тем, что было и что стало. «Разве ж раньше могло такое быть, — говорили они, — чтобы в одночасье трудящиеся остались без работы и зарплаты, бабульки и дедульки перестали получать пенсии, а детишки лишились яслей, садиков и пионерских лагерей?».  К тому же и рубль сильно  полегчал, все начали гоняться за долларами, которых раньше никто даже и не видел.

Многие стали недовольными, но только не Георгий Дворкин. После закрытия райкома партии он расстался с райисполкомом и занялся частным предпринимательством. Имея деньги и связи, Дворкин уже вначале приватизации прибрал к рукам опустевшее здание райкома партии, в левом крыле которого  открыл свой офис, остальное сдал в аренду филиалу одной фирмы из областного центра. Затем его смелый взор конкистадора устремился на профилакторий. Меч нахальства и злато подкупа завоевали и этот лакомый кусочек. В нем обосновалось первое в истории Обжоровки казино с рулеткой.  Дело было поставлено с размахом. К услугам посетителей имелся буфет с изысканными напитками и закусками, уютная гостиничка и сауна с обслугой из девушек с махровыми полотенцами на голых бедрах. Азартные искатели шальных денег съезжались сюда со всей области.

Со временем, нагуляв жирок от казино, Дворкин приватизировал и знаменитый туалет, посещение которого стало обходиться страждущим в сумму не настолько большую, чтобы отпугнуть посетителя, но все же  чувствительную для кармана.

Георгий Натанович стал самым богатым человеком в Обжоровке, но никогда не афишировал этого. Однако по мере того, как рос его авторитет, он все больше испытывал неудобство от своей фамилии. Она казалась ему какой-то мелкой, несерьезной и даже унижающей. Дворкин – Задворкин-Дворняшкин…Какая гадость! Такая фамилия может быть только у мальчика на побегушках. Нет, он-то уж, конечно, заслуживает лучшего. Фамилия – это не просто звук, а  второе «я» человека, его родословная. Примеряя как модные костюмы разные варианты фамилий, Георгий Натанович наконец сделал окончательный и по его  мнению самый удачный выбор. Отныне он будет не Дворкин, а Дворский. Георгий Дворский…Каково! не правда ли, звучит! Так может зваться только приближенный ко Двору Его Величества, гордый, знающий себе цену  благородный дворянин, аристократ.

Деньги и связи и на этот раз открыли все двери. Он снова и снова с любовным трепетом всматривался в свой новенький паспорт и декламировал первую графу, чтобы полнее насладиться чудными звуками своей еще не привычной фамилии.

Теперь он и в самом деле почувствовал себя аристократом. Склонность к озорству и шуткам у него еще нет-нет да и прорывалась, но в осанке все больше и больше  проглядывала вельможная величавость.

И так страстно захотелось Георгию Натановичу возвыситься над серостью жизни, испытать опьянение от своего превосходства и своей значимости в этом мире, что прямо вот сию минуту ринулся бы к заветной цели.

Он не удивился, когда узнал, что в России появились дворяне, которых советская власть вроде бы извела под корень. Пусть непризнанные властью, но как здорово, что они снова есть! А что такое дворянин?  Это полученное по наследству либо дарованное соизволением Государя почетное достоинство за заслуги перед отечеством и Двором Его Величества. С наследственностью у Георгия дела обстояли неважно.  Его папа Натан Самуилович Дворкин был потомственным портным из маленького местечка на Житомирщине, успевший в начале войны эвакуироваться в Зауралье до фашистской оккупации. А мама всю жизнь помогала папе шить костюмы. Зато по части заслуг…  ну, конечно,  они у Георгия есть. Следовательно, он вполне может претендовать на высокий титул. И тут Георгий задумался. А кокой собственно титул ему больше всего подойдет? Барон? Мелковато. Князь? Не выйдет, слишком высоко. А вот граф – в самый раз. Итак, его сиятельство граф Дворский – перед вами, милостивые государи, собственной персоной! Красиво, не правда ли? Симфония, черт побери!

Приняв это судьбоносное решение, будущий граф  с усердием приступил к обдумыванию способа перевода его из стадии сладкого зачатия в стадию трудных родов. И такой способ нашелся. Все дороги, как в Рим, вели на лесной кордон, где главным егерем  обосновался Иван Иванович Недогонов после того, как покинул хлопотный пост директора лесхоза.

Оказалось, напрасно  Дворский боялся, что его новый «Вольво» может пострадать на лесных ухабах. К кордону  вела недавно построенная гладко спрофилированная дорога  с гравийным покрытием. Чувствовалась заботливая рука областного губернатора, большого любителя охотничьих утех.

Это место было знакомо Георгию. Здесь  под охраной егерей  поддерживался строгий режим заказника, водились кабаны, лоси, косули, глухари, а на болотных озерцах подкармливались пролетные гуси и утки. В этом охотничьем раю был построен под его руководством гостиничный дом, в котором останавливались и сам губернатор, и депутаты областной думы, и даже московские чиновные гости.

А вот в доме главного егеря бывать Георгию не пришлось. Он, оказывается, стоял поблизости на полянке у ручья. Это был скромный сруб под тесовой крышей с нескладными надворными  постройками и с оградой из жердей. Ворота были закрыты, во дворе – никого, и Георгий дважды посигналил. Через несколько минут на крыльцо вышел бородатый мужик, в котором Дворский не сразу узнал Ивана Ивановича. Он раздался в плечах, посвежел на лесном приволье и совсем потерял свой прежний начальственный лоск. На нем были мятые старые брюки и распахнутая камуфляжная куртка, засаленная и в пятнах. В первый момент Иван Иванович держался настороженно и не проявлял особого радушия, видно, не забыл еще про подставные бильярдные шары. Но когда Георгий подарил ему штучную тульскую «вертикалку» с набором патронов, сразу  смягчился и пригласил гостя за большой стол под навесом.

— Дома у меня бардак, — сказал Недогонов, — а здесь на вольном воздухе будет хорошо.

Вместе с женой он быстро выставил на стол сало, большое блюдо  с  вареным мясом, домашнюю колбасу, маринованные грибы, вазочки с медом и вареньем из лесных ягод, помидоры, огурцы, стрелки зеленого лука…

Глядя на все это изобилие, Георгий шутливо заметил, что придется заранее отпускать ремень дырки на три.

— Ничего, мы тут живем по-простому, все свое, натуральное. Пойдет в охотку и не повредит, -  успокоил Иван Иванович. – А вот спиртного, извини, нету. Не употребляю, зарок дал.

Когда утолили первый голод, на столе появился самовар, запахло смолистым дымком.

Потягивая зеленовато-черный на смородиновом листе чай, Дворский с любопытством оглядывал большой двор, на котором из всех закутков доносилось мычание, хрюканье, блеяние, квохтанье, гогот, кряканье и писк. Полчища шустрых цыплят шныряли у него под ногами, копошились во дворе и за оградой.

—  Сколько ж у тебя всякой живности? – спросил он у хозяина.

—  Не считал. Может двести, может триста голов.

—  И куда такую прорву деваешь?

-  Продаю и себе ни в чем не отказываю. А захочется дичинки – сохатого, либо кабанчика завалю, глухаря добуду. У меня тут с этим без проблем.

-  Да ты прямо лесной фон барон. И гостей, наверное, на славу потчуешь?

—  А то как же. Они у меня почти каждую неделю бывают.

— Слыхал я, будто сюда не то из Парижа, не то из Москвы собирается пожаловать  какая-то высокая особа. То ли великий князь, то ли просто князь, то ли высочество, то ли высокопревосходительство… Так ли это? – с затаенной надеждой задал свой главный вопрос Дворский.

—  Вроде так. Обещали быть через две недельки.

-  Вот как славно. А у меня к ним одно дельце есть. Ты уж будь другом, Иван Иванович, поспособствуй, сведи меня  с ними.

… Расстались они и в самом деле друзьями. Иван Иванович твердо пообещал помочь, а напоследок совсем расщедрился  и презентовал Дворскому большую банку лесного меда.

 

Довольный  удачной охотой, его то ли  высочество то ли высокопревосходительство не только не отказал Дворскому в аудиенции, но выразил желание посетить Обжоровку дабы познакомиться  с кондовой российской  глубинкой. Он ожидал увидеть здесь реликты русского крестьянства, этаких мужиков от плуга, в меру простоватых и хитроватых. Однако Георгий Натанович постарался увести его от лицезрения обжоровской экзотики и сразу пригласил посетить свой офис. Здесь-то за шведским столиком с кофе и состоялась их задушевная беседа. Знатный гость – моложавый, поджарый и энергичный, с небольшой плешью на макушке, держался просто и скромно и неосведомленный человек вполне мог бы принять его за конторского клерка. Однако стоило поговорить с ним, как сразу же  обнаруживались изысканные манеры и аристократическая вежливость.

Георгий Натанович сначала немного смущался, но видя учтивое внимание гостя, приободрился и вдохновенно отыграл до конца роль  страждущего соискателя графского титула. Как хорошо воспитанный человек князь ни разу не прервал его, очень внимательно, с приятным расположением на лице выслушал и пообещал свое полное участие в этом деле.

Меж тем слух о прибытии важной персоны быстро распространился по Обжоровке.

Оказалось, что горячее желание восстановить права на дворянство питает не один Дворский.

Едва отзвучал последний аккорд захватывающей трагедии в исполнении благородного молодого человека, которого злая судьба оторвала от родовых корней, как на сцене появилось новое действующее лицо. Это была очаровательная Пенелопа Снежинская.  Она манерно протянула князю руку ладошкой вниз, и он как благовоспитанный человек поцеловал ее. В ответ прекрасная Пенелопа сказала комплимент по поводу  мужских достоинств князя. А когда он с похвалой отозвался о ее шарме, расцвела обворожительной улыбкой и пригласила гостя посетить ее  скромное жилище.

— Это, конечно, не дворец на острове Итаке, и я не жду своего Одиссея, а вместо прядения полотна пишу картины, чем и зарабатываю на жизнь, — сказала она, демонстрируя превосходное знание творений бессмертного Гомера и при этом намекая на свою свободу от семейных уз. Заметим в скобках, что  в прошлом таковые у Снежинской появлялись дважды и оба раза рвались как гнилые вожжи. Причиной тому был строптивый характер и небрежение Пенелопы к домашнему хозяйству.

Поскольку посещение жителей Обжоровки входило в планы дальнего вояжера, он тотчас с благодарностью принял предложение.

Деревянный домик госпожи Снежинской стоял уединенно и был завален картинами, написанными в стиле примитивного кича, — с уродливыми стариками и старухами, голыми бабами с огромными  задами и грудями,  какими-то странными, фантастическими пейзажами. Одну из своих картин хозяйка подарила князю. На ней в замысловатом сплетении геометрических фигур и линий едва угадывалось лицо пожилого человека.

— Здесь изображен таким, как я себе представляю, — сказала Пенелопа с великосветской непринужденностью, — один из моих предков – польский шляхтич Казимир Снежинский, сосланный в наши глухие края за антиправительственные выступления. Так что, дорогой князь, я тоже знатного рода. И хотела бы с вашей помощью вернуть свое законное звание.

На этом месте их приятный, многообещающий разговор был прерван шумом во дворе. Пенелопа выглянула в окошко и увидела руководителя клубного драмкружка Витюнчика Громовержцева, который делал ей какие-то знаки.

— Извините, дорогая Пенелопа Андреевна, — сказал он, когда та отворила дверь, — не могли бы вы сообщить князю, что его с нетерпением ждет депутация от местной интеллигенции?

Такая встреча, хоть и была предложена несколько не вовремя, тоже входила в планы высокородного гостя, и он согласился тут же принять всех соискателей высочайшей аудиенции. Их, кроме Громовержцева, было двое: бывший неудачный претендент на должность директора лесхоза, так и оставшийся директором дома культуры господин Бессонов и управляющий конторой «Заготживсырье» господин Волкобоев.

Побеседовав с этими милыми людьми, князь получил ценные сведения о том, что  Обжоровка до  революции, оказывается, была местом ссылки вольнодумцев из дворян.

— Потомками коих мы, ваши покорные слуги, и являемся, милостивый государь, — с театральной галантностью сказал Громовержцев, а Волкобоев добавил: «никогда не посрамивших честь дворянства».

— Посему позвольте принести нижайшее ходатайство о возвращении нам званий благородного сословия, — зак ючил Громовержцев цель прибытия депутации.

Князь настолько растрогался, что пообещал всем просителям свое полное содействие в восстановлении их исторических прав на высокие титулы.

По прошествии трех месяцев и в самом деле пришла из Москвы гербовая бумага, потрясшая замшелые устои обжоровского быта.

Высочайшим соизволением всем соискателям дворянских титулов, а также Ивану Ивановичу Недогонову было пожаловано почетное баронское достоинство, Дворский же стал графом.

 Вот когда по-настоящему пригодились Георгию Натановичу его организаторские  способности, выкованные в райкоме комсомола. Новоиспеченные дворяне аки агнцы нуждались в мудром пастыре и в объединении в крепкую организацию. Принося им поздравления, граф Дворский выступил с предложением образовать дворянское собрание и  избрать председателя. Однако не всем оно понравилось. Барон Бессонов ехидно заметил, что бывший комсомольский вожак хочет загнать их в общее стойло новой партячейки.  Против дворянского собрания высказался и Громовержцев, который всегда был сам по себе и как творчески одаренная натура не любил связывать себя никакими обязательствами, в том числе семейными. По этой причине он, кстати сказать, ни на одной работе подолгу не задерживался и был местным чемпионом по разводам и внебрачным связям.

Встретив сопротивление, Георгий Натанович, повел тихую осаду и в конце концов перетянул на свою сторону большинство. Дворянское собрание благополучно родилось, а Дворский стал его председателем.

По такому случаю его сиятельство решил дать званый бал для особо важных персон. Это было тем более кстати, что одновременно проводилась и презентация ресторана «Эльдорадо». Построенный по проекту и на деньги господина Дворского, ресторан находился в центре Обжоровки и представлял круглое здание под стеклянной крышей. Сюда-то  и было приглашено высшее общество Обжоровки.

Гости были приятно удивлены роскошным интерьером банкетного зала и мраморной полировкой пола. Однако отсутствие накрытых столов для них, привыкших все начинать с  обильного застолья, показалось странным, даже несколько  обидным и по залу пополз ропот недовольства. Однако вертлявый распорядитель бала и по совместительству дирижер оркестра рассеял опасение присутствующих остаться голодными.

— Уважаемые дамы и господа! – обратился он к  толпившимся патрициям. – Его сиятельство граф Дворский рад приветствовать вас в этом великолепном зале и предлагает вначале насладиться музыкой и танцами, а потом от пищи духовной перейти к земным дарам. Итак, музыка, танцы и пир горой – такова программа нашего бала!

Грянул оркестр, мужчины одну за другой стали приглашать дам, восседавших на расставленных вдоль стен мягких стульях. В этот вечер всех кавалеров покорила блистательная баронесса Снежинская. Ее приглашали наперебой и говорили комплименты, иногда весьма фривольного характера, на что Пенелопа отвечала игривым смехом и грациозно грозила шалунам пальчиком. Особенно пылко увивался за ней барон Громовержцев. В вихре танца и страсти он то прижимал Пенелопу слишком близко к себе, то нахально опускал руку ниже пояса на ее соблазнительные округлости. В перерывах между танцами не обедавшие в надежде на сытный ужин гости в мгновение ока сметали фуршеты и жадно запивали их бокалами шампанского. Барон и тут был не промах. Насыщаясь сам, галантно потчевал даму. К началу застолья оба были уже изрядно на взводе. Они успели захватить одну из расположенных по  окружности зала кабин для особо почетных персон и здесь  за рифленой стеклянной дверью почувствовали себя в интимном уединении.

То ли под влиянием чар прелестной Пенелопы, то ли от выпитого шампанского, а может от всего вместе, в Громовержцеве вдруг проснулся еще никем не оцененный гениальный актер.

— О, царственная Пенелопа! – с вожделением  голодного тигра воскликнул он. – Позволь бедному рыцарю у ног твоих доказать свою любовь и преданность!

Став на колени, Витюнчик просунул руку под платье Пенелопы и, без дальнейших предисловий, совершил волнующее восхождение к возвышенностям ее пышного бедра.

— Ты гадкий игрунчик, — молвила Пенелопа, отводя его руку от конечной цели восхождения.

… Когда жена Громовержцева, с которой он  после очередного развода успел прожить полгода, без стука ворвалась в кабинку, то увидела своего благоверного Витюнчика стоящим на коленях перед Пенелопой. Одна рука его  скрывалась под платьем коварной соблазнительницы, а другой он нежно охватывал ее талию.

Наполненный мирным гомоном голосов ресторан от основания до свода содрогнулся от громкого вопля.

— Ах, ты барон вонючий! Я, значит, дома сиди, а ты тут развлекаешься с проститутками! – с  этими словами супруга вцепилась в сложную прическу баронессы и моментально превратила ее  в беспорядочную копну волос. Затем нападавшая пустила в ход ногти и оставила несколько  ярких автографов на щеках своей соперницы.

Витюнчик при первых звуках грозного голоса жены забился под стол. Но убежище оказалось слишком тесным и не спасло от побоев его выглядывающий из-под стола зад. Получив несколько жестоких ударов заостренным каблучком  женской туфельки, бедный Купидон, икая от боли, бросился наутек.

Граф Дворский, услышав крики и шум, поспешил  вместе дежурившим  у входа в ресторан милиционером на место происшествия.  Тут-то и запомнил на всю жизнь Георгий Натанович, что значит  разнимать дерущихся женщин. Всклокоченный, поцарапанный со сбитой на сторону бабочкой и оторванной фалдой фрака предстал он перед сбежавшимися гостями. Милиционер лишился погона и нескольких пуговиц на рубашке.

 

Подковерной борьбой по поводу дворянского  собрания и званым балом Георгий Натанович рассчитывал упрочить свое лидерство в разворачивающейся политической борьбе за представительство в областной думе. Несмотря на досадный скандал в ресторане, ему удалось создать маленькую партию, название которой он долго обдумывал и наконец из многих выбрал одно – «Воля и благородство». Опираясь на эту партию, Дворский хотел получить депутатский мандат. Но этим  планам начали мешать коммунисты. Оправившись от разгрома КПСС, новую партийную организацию в Обжоровке после некоторого  пребывания в бездействии возглавил  Будьздоровенко. Бывший покровитель Георгия теперь стал врагом номер один. Он всюду выдавал себя за поборника социальной справедливости, клеймил «прихватизаторов», называл их ворами и разрушителями страны. При этом доставалось и Дворскому. Растущая бедность населения приводила в лагерь коммунистов все больше сторонников.

В поисках выхода Георгий Натанович испробовал многие средства: обнародовал привлекательную социальную программу своей партии, основанную на усилении государственной поддержки пенсионеров и малоимущих слоев населения; расклеивал плакаты; выступал на сходках избирателей; помогал обнищавшим старикам продовольствием и деньгами. Но наиболее действенным казался ему некий коварный план, который по мере вызревания приобретал все более конкретные очертания. «Рыба гниет с головы, — размышлял он, — а Кондрат Григорьевич – это голова. Значит, надо его первым выводить из игры». Нет, никаких  убийств и членовредительств Георгий Натанович не замышлял. Он просто хотел, чтобы Будьздоровенко крупно проиграл в бильярд на деньги. И заставить его сложить кий должен не кто иной, как Иван Иванович Недогонов. Игра должна идти на деньги с растущими ставками, и это повысит азартный интерес к ней.

Идея проведения бильярдного турнира не вызвала серьезных возражений у Ивана Ивановича. Ему понравилось предложение провести до турнира усиленные тренировки под руководством высококлассного мастера бильярдной игры, которого обещал предоставить Дворский. Привлекало и то, что все финансирование турнира, включая игровые деньги, обеспечивал опять-таки сам Дворский.

 

Набив как следует руку в игре, Иван Иванович пригласил Кондрата Григорьевича поохотиться на кабанов. Будьздоровенко еще ни разу не бывал на такой охоте, да и стрелок был неважный. Но знал, что с егерями без добычи даже плохие стрелки с охоты не возвращаются. А кому не хочется отведать дикой свежатинки?

Место Кондрату Григорьевичу определили перед полянкой, в кустах лещины с одинокой березой. Рядом, в двух десятках шагов, притаился Иван Иванович. Нескольких егерей отрядили в загонщики.

Ленивое осеннее солнце медленно поднималось над вершинами деревьев. Тихий в это время года лес оглашался лишь гулким перестуком дятла да где -то вдали трещали сороки.

От нечего делать  Кондрат Григорьевич начал подремывать, как вдруг сначала далеко, потом все ближе загомонили, застучали палками о деревья загонщики. На полянку выкатилось из леса что-то серое и понеслось прямо на Кондрата Григорьевича. Он стал целиться… мушка никак не попадала на зверя. Судорожно водя стволами, он  от волнения преждевременно нажал на спуск. Ружье громко бабахнуло, кабан чуть сбавил ход, задрал рыло, понюхал воздух и свирепо рванулся вперед. Кондрат Григорьевич, не целясь, выстрелил еще раз, бросил ружье и прытко полез на березу. Зверь боднул клыкастой мордой ствол, дерево затряслось так, что у Кондрата Григорьевича мурашки побежали по спине. Вот когда пригодилось наше древнее родство с обезьянами! Не успели долететь до земли опавшие от удара клыками желтые листья, как охотник оказался на самой вершине и раскачивался на тонком пруте как маятник.

Неизвестно, чем бы кончилось это происшествие, если бы не выстрел Ивана Ивановича. Кабан крутанулся и завалился на бок.

Тем временем вершина березы начала потрескивать и переломилась ниже того места, за которое обеими руками цеплялся Кондрат Григорьевич. Он, было, полетел вниз, но снова вспомнил про свое родство с приматами и сумел-таки ухватиться за толстую ветку.  Удержаться помог и острый сук, пронзивший штаны на ягодицах. Если бы Кондрат  Григорьевич не шевелился, то сохранил бы в целости свой великолепный камуфляж, подаренный ему военными в райкомовскую бытность. Но он начал сучить ногами, чтобы найти опору пониже, сорвался и на этот раз  без остановки долетел до земли – вполне благополучно, если не считать одну досадную потерю: кусачий сук оставил на ягодицах огромную прореху.

 

Когда Кондрат Григорьевич напарился в баньке, а потом выпил и сытно откушал да еще сгонял партейку в бильярд с Иваном Ивановичем, он снова с неизъяснимой приятностью почувствовал себя на часок тем «первым», которому все старались услужить  и перед которым отворялись все двери.

За партией в бильярд и предложил Недогонов проект азартного турнира. Не учуяв подвоха, Будьздоровенко согласился.

Турнир открылся в роскошной бильярдной графского казино. Все было как в лучших домах Парижа или Лондона. Играла тихая, спокойная музыка, официанты разносили на подносах бокалы с минеральной водой, тоником, виски, шампанским и миниатюрные закуски, нанизанные на пластмассовые вилочки. Зрители стояли в трех метрах от зеленого игрового стола, и никто не имел права перешагнуть через ленточку.

Всего предстояло сыграть  пятнадцать партий. Победителем признавался  выигравший не менее восьми из них.

В первой партии на кону было по 50 долларов от каждого игрока. Победа осталась за Будьздоровенко, и он на радостях  согласился удвоить ставку. Во второй партии  ему снова повезло. И снова удвоили ставку.

В третьей и четвертой партиях Недогонов отыгрался.

К седьмой партии ставка увеличилась до пяти тысяч. Кондрат Григорьевич исчерпал свою наличность и попросил писать в долг.

Четырнадцатую партию они закончили на равных. А на кону было уже сто тысяч долларов.

У Дворского от напряжения вспотели ладони. Заметно волновался и Будьздоровенко. А Недогонов был спокоен и собран. В зале воцарилась мертвая тишина.

Первый  удар был за Кондратом Григорьевичем. Звонкий щелчок разогнал шары по полю, и один, миллиметр не дотянув до лузы, замер у ее края. Это было недоброе начало. Иван Иванович легонько добил его, а потом один за другим загнал еще три шара. Кондрат Григорьевич отквитал только один. Недогонов увеличил разрыв еще на два шара. Бильярдное счастье под конец отвернулось от Кондрата Григорьевича. Он проиграл и был разорен. В оплату долга предстояло продать и дом, и машину, и все ценные вещи.

Георгий Натанович бросился поздравлять победителя и когда оглянулся, Будьздоровенко в зале  уже не было…

Как только кончаются военные действия, настает черед дипломатии. Противника мало разбить, надо принудить к выгодным для победителя условиям капитуляции. За это трудное дело взялся сам Георгий Натанович. Прощупав намерения впавшего в депрессию неудачника, он намекнул, что  долг может быть прощен в обмен на лояльность в предвыборной борьбе и помощь в завоевании двух депутатских кресел в областной думе представителями партии Дворского.

Кондрат Григорьевич понял, откуда дует ветер, и оценил высокое искусство проведенной против него операции. Положение его было безвыходным, пришлось согласиться с условиями капитуляции.

Однако борьба на том не окончилась. Пример победителя разбудил творческую мысль побежденного, и он с таким же коварством начал  партизанские действия в тылу врага.

Через своих людей Кондрат Григорьевич дознался, что сиятельный граф систематически недоплачивает налоги, скрывая большие доходы от казино, ресторана, магазина и прочей своей недвижимости.

Нашлись свидетели, готовые подписаться под этими сведениями, и полетело письмишко в областную налоговую полицию.

К тому времени у Дворского был большой опыт общения с почтенной налоговой службой. Особенно оживлялись его контакты с ней, когда наступало время подачи годовых отчетов и проведения  налоговых проверок. Составив вместе с главбухом отчет, Георгий Натанович звонил начальнику районной налоговой службы и с радостным благорасположением в голосе справлялся о его  драгоценном здоровье.

— Спасибо тебе за заботу, дорогой ты мой, — с такой же сердечной приятностью отвечал начальственный басок. – Пока креплюсь, но в последнее  время сердчишко с нервишками стали пошаливать. Врачи рекомендуют полечиться на курорте. Уж и не знаю, как быть.

-  А что такое?

-  Да ведь нынче ездить по курортам, сам знаешь, шибко накладно стало…

—  Какой разговор, Андрей Ильич, поможем!

-  Благодарю, благодарю. Признаться, я уже сам хотел позвонить тебе. У меня тут еще кое-какие непредвиденные расходы намечаются, так ты имей в виду. И сам забегай в случае чего. Жизнь надо строить так, чтобы, как говорится, ноу проблемз.

Расположение начальника налоговой службы влетало в  кругленькую  сумму. Но еще дороже обходились налоговые проверки. Каждой такой проверке предшествовало личное посещение офиса Дворского  налоговым куратором. Георгий Натанович со своими ближайшими сотрудниками принимал гостя за богато накрытым столом и блестяще выполнял роль тамады. Когда приходил черед кофе и сигарам, застолье плавно переходило в серьезный деловой разговор. Куратор доставал из кейса заранее составленный акт проверки и, с удовольствием щурясь от затяжек ароматным сигарным дымом, просил Георгия Натановича указать по собственному усмотрению такие недочеты, штрафные санкции за которые весьма необременительны. Ну, и  разумеется, не забыть о комиссионных за услуги.

Потом куратор доверительно сообщал, что район  не дотягивает до плана налоговых поступлений, в связи с чем просил перечислить в бюджет некоторую сумму.  Если она кажется слишком большой, то можно уменьшить, при этом желательно какую-то толику отдать наличкой.

Георгий Натанович в душе проклинал  мздоимцев, но терпел, как терпят плохую погоду.  Он и сам ведь не был чист перед законом, ухитряясь утаивать от налогообложения большую часть своей прибыли. Дружба с районной налоговой службой была своего рода выгодным инвестированием средств, гарантировала спокойствие в делах. Дворский  настолько уверился в несокрушимости поддержки налоговиков, что перестал оглядываться и опасаться. Внезапный приход вооруженных людей из налоговой полиции, не склонных к компромиссам, юмору и шуткам, был для него как гром среди ясного неба. Они вывернули все наизнанку и, похоже, запахло арестом. Георгий Натанович не стал ждать его. «Пора когти рвать» – сказал он совсем не по-графски и, сняв с банковских счетов в областном центре приличную сумму в долларах, умчался в Москву, а там присоединился к первой попавшейся  туристической группе и вместе с ней улетел в Израиль.

 

Георгий Натанович очень скоро убедился, что и на земле обетованной не любят тех, кто не платит налоги. Его лавочку накрыли налоговые инспекторы и жестоко оштрафовали. Пришлось закрыть дело, а лавочку продать. И тут же следом случилась другая история – такая нелепая и странная, что даже трудно себе представить. В одном из  кибуцев, в  котором Георгий Натанович временно обосновался, проходила пышная свадьба. Брачная церемония, как водится, была запечатлена на многочисленных фотографиях, которые поместили в фойе ресторана, где проводилось торжество. Вот на них-то и обратил внимание господин Дворский, направляясь в бар ресторана, чтобы  перекусить. Подойдя поближе к стенду, он начал  рассматривать снимки и вдруг услышал за спиной голос не то  с одесским,  не то с житомирским местечковым окрасом, принадлежавший полнотелой нарумяненной даме.

-  И шо ви там висматриваете? – подозрительно  спросила она.

-  Да вот себя не нахожу, -  не удержался Дворский, чтобы не схохмить как в былые годы.

-  Шо ви говорите? А ви рази ж должны туточки бить?

-  А то как же!  И непременно рядом с невестой! – весело отозвался Георгий Натанович. Дама враждебно глянула на него и быстро ушла в зал. Успей Дворский ретироваться, все бы кончилось для него благополучно. Но он еще стоял у стенда, когда из зала выскочили  решительные молодые люди и окружили его.

— Вот тот лайдак, шо чепляется до нашей Розочки – объявила дама, указывая пальцем на Дворского и продолжила, все более распаляясь: -

— Дивитесь,  люди добрие! Вин сэбэ нэ побачив, га? Шоб тэбэ вже повылазило!

Парни повели себя круто – двинули Георгия Натановича несколько раз по физиономии так, что он в момент лишился  двух передних зубов и приобрел огромный фонарь под глазом. Затем дружно выбросили его за порог ресторана.

— Не понял юмора, — сказал Дворский, поднимаясь с земли, и отправился в полицию.

Там кое-что  прояснилось. Оказалось, что его заподозрили в причастности к широкому кругу старых дружков Розочки, с которыми она в годы учебы в столичном  университете прошла, как говорится, и Крым, и Рим, и медные  трубы.  Встреча с ними, понятно, никак не входила в планы близких невесты, белой фатой искупавшей грехи бурной молодости. Кстати, один из дружков звонил Розочке накануне  свадьбы и обещал приехать с «пацанами». Вот и приняли Дворского  за этого наглеца.

— Родители и родственники жениха и невесты люди почтенные и вам лучше не связываться с ними,  — посоветовали Георгию Натановичу в полиции.

И тогда, отправляясь вставлять выбитые зубы, он уныло  изрек свою сакраментальную фразу: «Я вполне допускаю, что отдельные евреи могут быть  нектаром в цветах общества. Но когда они собираются вместе, то из этого получается, скажу я вам, совсем не мед».

Молвив так, граф Дворский с библейской покорностью судьбе уехал искать счастья в Тель-Авив, оттуда в Хайфу и далее следы его затерялись  в знойном мареве земли обетованной.

 

…Через  несколько лет российский предприниматель Недогонов, переехавший на жительство в Москву,  совершая туристическую поездку по Южной  Африке, прослышал о каком-то  выходце из России, основавшим процветающую винодельческую фирму. Ехать  к нему было недалеко, и Иван Иванович решил полюбопытствовать. Каково же было его удивление, когда встретил у входа в усадьбу главы фирмы Георгия Натановича Дворского  собственной персоной, облысевшего и располневшего, но по-прежнему бодрого. Оказалось, что он и есть тот богатый промышленник, поставляющий на рынки Европы и даже в Америку элитные вина. Дворский первый открыл, что здешние каменистые красноземы и сухой, жаркий климат весьма благоприятствуют выращиванию лучших сортов винограда, из которого  делаются дорогие марочные  вина.

Входя за красивую ограду дома хозяина, Иван Иванович увидел ораву маленьких  кофейных мулатов, галдящих и визжащих повсюду во дворе и на лужайке, и невольно усмехнулся сходству этой картины со своими цыплятами на лесном кордоне.

-  Это чьи же такие шустрые? – спросил он.

— Здесь все мое, — беззаботно ответил Георгий Натанович, ласково гладя  по курчавым головкам сбежавшихся поглазеть на незнакомого человека ребятишек – шумливый выводок своих чернокожих подружек.

— А ты, я вижу,  зря времени не терял, — засмеялся Иван Иванович.

Они расположились в удобных креслах на широкой террасе, с которой открывался красивый вид на зеленые холмы и виноградники, отороченные красными лентами проселков. Слуга, черный и лоснящийся, как хромовый офицерский сапог, ослепительно скалясь белозубой улыбкой, быстро накрыл стол. Иван Иванович едва пригубил из хрустального  бокала красного фирменного вина, зато, проголодавшись, отдал должное заморской  кухне. Закусывая диковинными  фруктами, он не переставал удивляться всему, что увидел в гостях у Георгия Натановича. Но совсем поразился, когда побывал на винном заводе.  Нет, не стерильная чистота и великолепное оборудование привлекли его внимание, а самый настоящий советский красный уголок с большим портретом Ленина и целым иконостасом из Почетных грамот в рамочках под стеклом. На видном месте красовалась большая Доска почета с фотографиями передовиков труда.

—  Что за маскарад? – спросил гость.

— Я это называю средствами морального поощрения, -  пояснил Георгий Натанович. – Мои негры – не улыбайся! – отличные работники, но как дети любят похвалу. Попробуй не отметить какого-нибудь заслуженного работягу, будет целая трагедия и обида на всю жизнь. Более действенного я пока ничего не придумал…

 

* * *

Давно уехал Иван Иванович и прошли еще годы. Постаревший граф Дворский, уже забывший, что он граф, все чаще сидит в одиночестве на своей террасе и о чем-то думает, что-то вспоминает. Вполне может быть, что думает и вспоминает он о родной Обжоровке, с которой, черт возьми, и вправду было связано так много хорошего в его жизни.

 

Повесть включена автором в новую книгу "Знак скорпиона" (том первый)

Скачать полный текст книги

 

© Мельников В.Я., 2008. Все права защищены
    Произведение публикуется с письменного разрешения автора

 


Количество просмотров: 1331