Новая литература Кыргызстана

Кыргызстандын жаңы адабияты

Посвящается памяти Чынгыза Торекуловича Айтматова
Крупнейшая электронная библиотека произведений отечественных авторов
Представлены произведения, созданные за годы независимости

Главная / Публицистика / "Литературный Кыргызстан" рекомендует (избранное)
© Сандлер В.С., 2008. Все права защищены
Из архива журнала «Литературный Кыргызстан».
Текст передан для размещения на сайте редакцией журнала «Литературный Кыргызстан», на страницах которого публикуется автор
Не допускается тиражирование, воспроизведение текста или его фрагментов с целью коммерческого использования
Дата размещения на сайте: 14 октября 2008 года

Валерий Семенович САНДЛЕР

Опаленные родиной

Интервью с потомком Дениса Давыдова, ныне живущим в США

 

«Почтенный пращур мой, такой же грубиян...»

Денис Давыдов

(из стихотворения, посвященного графу П. Строганову)

 

...А еще Америка хороша тем, что в ней чуть ли не на каждом шагу можно встретить потомков знаменитых людей, в том числе знаменитых русских, в разные годы по разным причинам покинувших Россию, о чем она сама долгое время не жалела, а когда спохватилась — было слишком поздно.

В городе Мидлбери, штат Вермонт, живет и работает Сергей Сергеевич Давыдов, профессор литературы и русского языка в Middlebury College, автор книг и научных трудов о Пушкине, Набокове, Достоевском. Не просто однофамилец, а прямой потомок, прапрапраправнук Дениса Давыдова – гусара и генерала, поэта и партизана, героя Отечественной войны 1812 года, друга Пушкина, Вяземского... Он этим родством, естественно, гордится, но дает понять, что славное имя предка всегда служило ему примером для подражания и никогда — поводом к бахвальству. К тому же ярких личностей, на которые следует равняться, в жизни Сергея Давыдова было немало...

— Мой дед по отцовской линии, тоже Сергей Давыдов, с началом гражданской войны вступил в белую армию, в чине офицера конной артиллерии воевал против красных, из Крыма эвакуировался раненым в Турцию, оттуда через Балканы перебрался в Чехословакию, работал инженером на сахарном заводе в чешском городе Лоуны. Его супруга и моя бабушка Анастасия (из старинного рода Звегинцевых, которые заведовали императорской охотой в Гатчине под Петербургом) с 12-летним сыном Сергеем, впоследствии моим отцом, сумела в 1924 году через территорию Грузии приехать в Чехословакию.

Дед со стороны матери, Альфред Людвигович Бем, – выходец из немцев, ученый-литературовед и критик, работал в рукописном отделе Императорской Академии наук, известны его труды о Толстом, Пушкине, Достоевском. Когда к власти пришли большевики, он бежал через Киев и Одессу и в 1922 году оказался в Праге. Здесь он преподавал в Карловом университете русский язык и литературу, основал Общество Достоевского, вместе с Сергеем Масловым стоял во главе политической группы «Крестьянская Россия», которая преследовала эсеровскую линию без терроризма. В 1923 году к нему в Прагу тоже приехала жена с двумя дочерьми — Ириной и Татьяной, моей будущей матерью. Поселились они на Бучковой улице, в так называемом «профессорском доме». Президент страны Томаш Масарик был большим русофилом. При нем была создана государственная программа «Ruska akce», по ней принимали русских беженцев – белогвардейцев, застрявших в Турции, политических деятелей либерального, левого направления. Прага становилась столицей эсеров в эмиграции. В стране были русские школы, гимназии, институты и университет, студенты получали стипендии. Русской профессуре правительство выделило в Праге два дома, в них жили русские экономисты, юристы, искусствоведы, агрономы, литераторы, общественные деятели. В подвале одного из «профессорских» домов была устроена часовня, в ней отправлял службу отец Михаил, сын художника Виктора Васнецова. Моя мама и ее сестра посещали французскую гимназию. В 1944 году, закончив медицинский факультет, мама вышла замуж за моего отца, Сергея Давыдова. Бабушка была против этого брака, заявляла: «...мы, Звегинцевы-Давыдовы, – потомственные дворяне, а тут дочка непонятно кого». Брак тем не менее состоялся, мои родители венчались в православной церкви.

— Свадьба и венчание в Европе военного времени. Ужасно романтично...

— В мае 1945-го красная армия «освободила» Прагу, хотя до нее армия генерала Власова вместе с чешскими повстанцами уже очистила город от немцев. Оказалось, что в Чехословакии давно орудовали агенты НКВД, брали на заметку тех русских эмигрантов, которые выступали против большевиков, в это число попал и мой дед Альфред Бем. 16 мая 1945 года его арестовал СМЕРШ. По одной версии, он был расстрелян в пражской тюрьме Панкрац, по другой – выбросился из окна во время допроса. Есть еще одна версия – якобы его отправили в Россию, и он умер в дороге или уже на месте в лагере...

— Мне довелось прочесть фрагмент из воспоминаний вашей мамы, Татьяны Бем-Рейзер. Вот как она, в частности, описывает момент ареста своего отца:

«Я была в... квартире, когда позвонили двое чехов и попросили пройти с ними за угол, что-то перевести, так как они не могут договориться. Папа ушел в белом полотняном костюме, даже без шляпы, только с... тростью без которой не умел ходить. Я следила с балкона за его маленькой, искривленной детским параличом фигуркой, как она скрылась за углом. Бедный, бедный папа! Где, в каких местах, в какой трущобе погиб он? Расстреляли ли его, приставив к стенке, или просто он умер от холода или от горя, полный тревоги за меня, за маму, за сестру? Сказал ли ему кто-нибудь перед смертью доброе напутственное слово? Кто закрыл ему глаза? Кто похоронил его?..»

— В те же майские дни был арестован и увезен в Сибирь мой отец. Маму тоже арестовали, но она была беременна мной на седьмом месяце, и ее, бабу на сносях, отпустили, а когда я родился – нас немедленно выслали из Праги в Словакию, это была наша Сибирь. Там я рос, ходил в школу, мама работала в больнице врачом-патологоанатомом. Об отце мы ничего не знали, и мама через пять лет вышла замуж за Эгона Рейзера, немецкого еврея из Праги, который провел три года в нацистских концлагерях. Рейзер, вернувшись в Чехию, вступил в компартию, но два года спустя вернул партбилет, заявив, что разочаровался в идеях коммунизма. За это его в 1948 году сослали в Словакию, там они с моей мамой познакомились. Мы жили в небольшом городке Жилина. У меня появились еще два брата и сестра. В 1957 году отчим поехал в Лондон к сыну, которого не видел с момента, как был отправлен в лагерь, и на второй день умер от разрыва сердца. Мама осталась с четырьмя детьми на руках, младшему еще не было года. Мне шел 12-й год...

— Почти мужчина, надежда и опора многодетной матери...

— Ну вот, а летом в Чехословакию прибыли на поезде Хрущев с Булганиным, чтобы после ХХ съезда КПСС заявить политическую линию десталинизации в соцстранах. Они делали остановку в нашем городе, и местным партийным властям нужны были пионер и пионерка, чтобы произнесли по-русски приветственное слово и вручили «советским товарищам» по букету цветов. И директор школы обратился ко мне – внуку белогвардейца, сыну арестованного и сосланного в Сибирь, пасынку непонятно почему, где и как умершего на Западе отчима!.. Меня и в пионеры-то не приняли по этой причине. Но когда я сказал об этом директору — тут же произвели в пионеры, вручили текст речи, букет цветов и повезли на вокзал, встречать высоких гостей. Девочку нашли – не пионерку, барышню 18 лет, но очень маленького роста, ее тоже нарядили в пионерские доспехи... Я предоставил ей выбрать – к кому она подойдет. Она выбрала Булганина: тот попригоже...

— ...хоть на самом деле был пустым местом в правительстве. Зато каким импозантным!

— Мне достался Никита Сергеевич. Только я начал свою речь, как он меня прервал: «Почему ты по-русски так хорошо говоришь?» — «А я русский». — «Кто твой отец?» — «Отца моего вы арестовали, я его никогда не видел...» Хрущев: «Не я арестовал». Подозвал какого-то своего секретаря, велел взять у меня данные про отца, а мне сказал, что если мой отец жив, то я его увижу. Гости сели в поезд — я подбежал к раскрытому окну и протянул Хрущеву солнечные очки, которые мне оставил мальчик из Швеции, гостивший в Жилине у родственников. До сих пор не знаю, почему я это сделал: то ли испугался, что такое ляпнул, то ли чтоб он не забыл о своем обещании.

— Кто-нибудь вас в этот момент фотографировал?

— Эпизод с очками – нет, никто. Но недавно моя коллега из Праги листала в архиве газеты тех дней и в одной из них, «Smer», нашла заметку с фотографией: двое в пионерской форме вручают цветы Хрущеву и Булганину. Подпись на словацком: счастливый пионер Сергей Давыдов, который... и так далее. Она прислала мне ксерокопию этой заметки.

А в тот день, придя домой, я рассказал обо всем маме, она страшно перепугалась: Чехословакия еще в руках сталинских ставленников, у власти — Антонин Запотоцкий... Повела меня на чердак, мы сняли оттуда пять чемоданов, от самого большого до самого маленького, уложили в них зимние и шерстяные вещи на тот случай, если приедет «черный воронок» и нас повезут в Сибирь. Чемоданы с теплыми вещами стояли, а за нами никто не приезжал. Однажды я возвращаюсь из школы, раскрываю какой-то журнал – не помню название, — на развороте фотография: Хрущев, Булганин и Вальтер Ульбрихт гуляют по берлинской Александерплац, и Никита Сергеевич – в моих очках. Я сунул журнал за пазуху, сел на велосипед и помчался к маме в больницу. Влетел в помещение, где она вскрывала чей-то труп, и закричал: можно распаковать чемоданы! Вместо «воронка» пришла машина из советского консульства, мне сказали, чтобы я готовился ехать в Москву: сам Хрущев приглашает.

— И это был ваш первый визит на историческую родину...

— Но не последний. Был июнь 1957 года, в Москве проходил Всемирный фестиваль молодежи и студентов, меня всюду водили, даже на ВДНХ, показали корову, которая давала 42 литра молока в день. Повезли в Артек, там в это время отдыхали дети первых и вторых секретарей всех европейских компартий, и я замечательно проводил время в чехословацкой группе. Отправил открытку Хрущеву: «Дорогой Никита Сергеевич, мне здесь хорошо, я загораю, ныряю с ластами, занимаюсь греблей – но где же мой папа?..»

Моя смена уехала, приехала новая, а меня держат еще неделю, другую. В один прекрасный день ко мне в Артек приезжает отец, я его узнал по фотографии, что висела дома над моей кроватью рядом с иконкой Сергия Радонежского. Он отсидел пять лет в лагерях: Томск, Тайшет, Братск, Енисейск, — и был отправлен под Красноярск в бессрочную ссылку, там женился на бывшей заключенной, у них родились девочки-двойняшки. Отец мне сказал, что ему с семьей разрешили поселиться в любой точке Союза, кроме нескольких крупных городов, включая Москву, Ленинград и Киев, и они решили обосноваться на юге. Выбирая новое место жительства, отец взял меня с собой сначала в Симферополь, потом в Керчь. Остановились на Мелитополе. Инженер-строитель, он получил работу по специальности, квартиру, ну а я вернулся к маме в Словакию.

— Не сказали ей: «Давай уедем в СССР, там хорошо»?..

— Нет. Потому что уже тогда понимал, на чем держится эта система, и не имел никаких иллюзий на ее счет! Мама и отчим ничего от нас, детей, не скрывали, мы знали, например, всю правду о венгерских событиях 1956 года...

— ...которые спустя 12 лет повторились в Чехословакии...

— Именно так. Я закончил в Праге спецшколу, где замечательно обучали иностранным языкам и основам внешней торговли, поступил в Карлов университет на философский факультет, выбрал кафедру эстетики. Был свидетелем и участником студенческого брожения, которое привело сначала к Пражской весне, потом — к 1968 году. Мы посещали лекции философа Карла Косика, экономиста Отто Шика, будущего реформатора в правительстве Александра Дубчека, проводили майские фестивали, превращая их в политические демонстрации. Летом 68-го, не дожидаясь ввода войск Варшавского договора, я отправил маму с братьями и сестрой в Югославию, сам стал выжидать: что будет. Ну, что было, все помнят: 21 августа страна была оккупирована, правительство арестовано... Собрав дома самые важные семейные документы, я перешел вброд реку Мораву, через Австрию пробрался в Югославию, разыскал свою семью, увез сначала в Австрию, потом в Германию, там мы попросили политического убежища, начали жить сначала. Мама работала в больнице, братья учились, сестру отправили к родственникам в Париж. Пражский университет закончить я не успел — всего четыре года проучился. Зато закончил Мюнхенский университет, изучал философию, испанский язык и литературу, славянское языкознание и литературу.

— На сайте gazeta.ru я прочитал заметку Евгения Киселева, он пишет, что вы работали в Мюнхене на радио «Свобода»...

— Нет, никогда я на «Свободе» не работал. Хотя знал сотрудников ее русской службы. Получив степень магистра, я в 1972 году поехал в Америку, поступил в аспирантуру Йельского университета, написал диссертацию о Набокове, защитил ее, получил докторскую степень, преподавал в американских университетах: Йель, колледж Bryn Mawr в Пенсильвании, University of Princeton в Нью-Джерси, Berkeley University в Калифорнии. К тому времени я уже был женат. Жена моя голландка, виолончелистка, зовут ее Дюка, мы с ней познакомились в самолете, я тогда учился в аспирантуре, а она – в нью-йоркской Juilliard School. Через десять лет, когда я уже работал в Berkley, мы с ней решили перебраться в Вермонт, где при колледже Middlebury замечательная летняя русская школа, куда меня приглашали преподавать летом. Мы полюбили этот университет, эту местность и решили, что при первом удобном случае поселимся в Вермонте. И вот уже двадцать лет здесь живем и работаем. Наши дети, два сына и дочь, выросли и разъехались. Мы с женой остались вдвоем. Еще у нас есть собака и кот.

— Вы сохранили родной язык в его изысканной литературной форме, что не совсем обычно для человека, родившегося в эмиграции. Замечу, речь идет о языке страны, чьи власти принесли столько горя вашей семье. Лично знаю примеры, когда люди по этой причине вычеркивали русский язык из своего обихода. Это странно, неразумно – и тем не менее случается. С вами такого не произошло. Почему?

— Первая эмиграция – она что увезла с собой? Литературу, религию, язык. Эти люди никогда не переставали любить страну, которую покинули не по своей воле, они любили ее язык и литературу, и передали эту любовь своим детям, а их дети передали их внукам, а я постарался передать их правнукам. Наши дети крещены в православии, имена у них русские; старший, Александр, прилично говорит и пишет по-русски, средний, Юра, — так себе, ну а Танечка по-русски почти не говорит, так что преемственность, которая от дедушек и бабушек перешла ко мне, на ней закончилась.

— Кем стали ваши дети?

— Александр закончил Bucknell University и работает в US Tennis Association в Денвере, штат Колорадо. Юрий закончил Colorado College, занимается производством снега на лыжном курорте в штате Айдахо. Таня учиться не захотела и пока продает мороженое в Денвере...

— Как обстоят дела с чешским и словацким языками, на которых вы говорили в детстве?

— Владею ими до сих пор. А также немецким, французским, испанским.

— Извините, что не сразу спросил о судьбе ваших родителей, а также вашего деда Сергея Давыдова и его супруги...

— Мама вместе со своим внуком погибла в автокатастрофе под Гамбургом в декабре 1984 года, с отцом я виделся в последний раз в 1989 году, когда приезжал к нему в Мелитополь, а в январе 1990-го его не стало. Дед после войны продолжал работать на сахарном заводе в Лоунах, русские войска в этот город не входили. В конце 1950-х он вышел на пенсию, в 1966 году умер. Бабушка Анастасия Давыдова скончалась в 1969-м там же, в Лоунах.

— Многие американцы, стоит с ними заговорить о русской литературе, назовут Достоевского, Толстого, Чехова — дальше этого стандартного набора идут редко. А какие еще имена известны вашим студентам?

— Те, кого мы им преподаем. ХХ век – Горький, Сологуб, Замятин, Пильняк Бабель, Булгаков, Набоков, Солженицын, Бродский, Вен. Ерофеев. Обзорный курс XIX века начинаем с Карамзина, переходим к Пушкину, потом идут Лермонтов, Гоголь, Тургенев, Толстой, Достоевский, Чехов...

— Прошу прощения: а Денис Давыдов?

— Во-первых, трудно осуществить перевод его стихов на английский...

— Пушкина, скажете, легко?

— Давыдова – сложнее. Ну как перевести: «Бурцев, ёра, забияка,/ Собутыльник дорогой!/ Ради бога и... арака / Посети домишко мой!» Но если студенты захотят прослушать курс по русской поэзии XIX века, то, ясно, Давыдов там будет...

— Чем вы объясняете интерес американских студентов к вашему предмету — русскому языку и литературе? Да и существует ли такой интерес?

— Как вам сказать... Во многом это зависит от внешних политических обстоятельств. Отношения между нашими странами ухудшаются — интерес к русскому языку растет. То же самое, когда отношения очень хороши. Пример: годы перестройки, Горбачев. Потом интерес к языкам упал в очередной раз. И вот снова наблюдается, уж не знаю, что тому причиной — то ли Путин, то ли арабские террористы, — но все бросились изучать китайский, японский, арабский, русский...

— То есть, в лучшем случае – как язык будущего делового партнера, в худшем — потенциального противника. Но разве нет живого человеческого интереса к «великому и могучему»?

— Начало, чаще всего, обусловлено политическим интересом. После того как студенты проучатся у нас два года, мы их отправляем в Россию, там у нас налажены три программы: в Москве, Ярославле и Иркутске. Вернувшись, они могут по-русски читать, писать, рассуждать на любые темы, у них появляется интерес к русской литературе. Иные еще в школе начитались Достоевского, кое-кто даже Толстого, теперь им хочется читать этих авторов в подлиннике. Учатся у нас и дети русских эмигрантов: говорят прилично, пишут не ахти как.

— Повлияло ли на ваш характер родство, пусть и далекое, с Денисом Давыдовым?

— Ну, разумеется, повлияло! Я даже воспитал в себе какие-то замашки гусарские: и выпить люблю, и попеть под гитару, и резкое слово вставить, в молодости мог и по роже дать — ведь дуэли нынче не в моде... Горжусь тем, что он был личным другом Пушкина, и Пушкин ему посвящал стихи, и сам признавал, что Давыдов своим мужественным гусарским голосом его излечил от опасности пойти по лирическому, элегическому, изнеженному пути Батюшкова.

— Как относятся к факту вашего родства коллеги? Или не знают?

— Мои русские коллеги на кафедре, конечно, знают. Американским коллегам, читавшим «Войну и мир», я, случалось, говорил, что мой предок выведен в образе Васьки Денисова в «Войне и мире». А кто не читал роман — тем, грубо говоря, по фигу.

— Часто бываете в России?

— Поехал впервые в 1989 году, когда мне дали визу и не боязно было ехать. Поскольку я серьезно занимаюсь Пушкиным, пишу творческую его биографию, то езжу на пушкинские конференции, работаю, когда есть время, в Пушкинском доме в Петербурге. Моя мечта, которую я выполняю постепенно, — посетить все места, в которых бывал Пушкин. По-моему, я был везде, кроме Оренбурга и проезда по Военно-Грузинской дороге. Дважды пытался проехать, и оба раза меня останавливали, объясняя беспорядками. Еще не был в Арзруме, Турция, но туда-то я поеду, это не проблема.

В конце ноября 2006 года я вернулся из Москвы, там в Библиотеке-Фонде «Русское Зарубежье» проходила конференция, посвященная 120-летию со дня рождения моего деда, Альфреда Бема. Прозвучало до тридцати докладов по его биографии, по его научной деятельности в Петербурге и Праге. Мой доклад был о Беме-пушкинисте. К сегодняшнему дню в Москве и Праге вышло много книг самого Бема. Считаю, что его литературное наследие оказалось в хороших руках...

— Похоже, русская пресса Америки об истории вашей семьи не писала. Или мне просто не попадались на глаза эти публикации?

— Нет, не писала. Не привык я лезть со своей биографией на люди. Если кто спросит – с удовольствием расскажу, а так...

— Что, не спрашивали?

— Нет, не спрашивали...

 

...Все чаще в последние годы Россия встречает дорогих гостей из-за рубежа: сегодня это член императорской фамилии, завтра – потомок знаменитого композитора, писателя, художника, послезавтра... Иным устраивают приемы на высшем уровне, других привечают поскромнее, — и все, кажется, довольны.

Но вы только вдумайтесь: человек прибывает гостем в страну своих предков, и внуки гонителей встречаются как ни в чем не бывало с внуками гонимых!

Картина, достойная кисти Босха…

 

© Сандлер В.С., 2008. Все права защищены
Из архива журнала «Литературный Кыргызстан»

 


Количество просмотров: 1502