Новая литература Кыргызстана

Кыргызстандын жаңы адабияты

Посвящается памяти Чынгыза Торекуловича Айтматова
Крупнейшая электронная библиотека произведений отечественных авторов
Представлены произведения, созданные за годы независимости

Главная / Художественная проза, Крупная проза (повести, романы, сборники) / — в том числе по жанрам, Драматические
© Руслан Азыков, 2012. Все права защищены
Произведение публикуется с разрешения автора
Не допускается тиражирование, воспроизведение текста или его фрагментов с целью коммерческого использования
Дата размещения на сайте: 12 ноября 2012 года

Руслан Токтогулович АЗЫКОВ

На краю времени

На Краю Времени – повесть, повествующая о колкой реальности и проблемах семей, жизни, общества и о том, что же люди упустили... Том самом главном, что они вряд ли когда-нибудь смогут полностью понять… Первая публикация.

 

Глава 1. Вот она, Жизнь…

«Гул самолетов. Отдаленное эхо взрывов, вздымающие столбы земли. Смертельный свист шрапнели, пуль. Сгорбленные спины, испуганные, грязные лица…

Седой старец, сломленный то ли временем, то ли болью, со слезами на глазах обнимал бесчувственное тело внучки. Ее отец был далеко на фронте, а ее мать пыталась облегчить страдания тяжело раненым, где-то там, среди наступившего ада…

Засохший черствый хлеб, мутная, дождевая вода в стакане. Маленькие дети изголодавшиеся, замерзали. Те, кто был постарше, кто мог уже держать в руках оружие, отправлялись на фронт, даже не осознавая весь ужас, который ждал их впереди. Но они хоть не корчились от голода и не замерзали на веки от жестоких холодов. Хотя, их все ровно ждала скорая смерть – в бою.

Город за городом пали, в огне, в дыме, крови и стонах, доносящихся все громче и громче…»

Молодая девушка вздрогнув, проснулась от такого ужасного сна. Вряд ли она еще, когда-либо послушает на ночь папины рассказы, пересказанные дедушкой об ужасной войне. Но не это ее уже беспокоило...

Толчок, а за ним и другой, менее агрессивный, будто маленький живой человечек уже хотел достучаться до этого мира.

– Он уже пинается? Доченька, – мужчина, чье лицо можно было назвать сияющим как зимнее солнце, нежно коснулся ладонью до животика своей дочери, затаив дыхание, ждал очередного толчка. Ребенок же затаился, почувствовав чье-то присутствие, как кто-то прикоснулся к его святыне, где ему тепло и безопасно. Он боязливо потянул ручку, попытался проверить, не опасно ли то, что снаружи. Дитя слышал глухие голоса, они казались спокойными, дружелюбными. И в знак того, что он им доверяет, мальчик стукнул кулачком.

– Милая, кажется, это был его кулачок! Маленький, сильный кулачок! – возбужденно заговорил ее отец, посматривая на счастливую дочку, на ее мужа, что стоял поодаль.

– Да, он у нас будет самым сильным в семье. Наш первый мальчик, – произнесла так ласково женщина, молодой внешности, с добрыми глазами и миловидным овальным личиком, бросив взгляд на мужа, он лишь улыбнулся. Улыбка и радость с ее лица вмиг исчезли. Проступил холод.

Ребенок услышал родной, мамин голос, успокоился и принялся ждать того самого момента, когда он появится на свет. Хотя он совсем не торопился. Он так привык жить в маминой утробе, где тепло и безопасно, что боялся принять то, что находилось вне святыни. Ведь он чувствовал, что мама иногда нервничает, злиться. Бывает даже так, что в его привычный мирок, проникал удушливый, отвратительный привкус дыма или терпкий привкус чего-то горького. Он порой задыхался, умолял маму прекратить, бился ручками и ножками, но все было бесполезно, будто для мамы он иногда становился лишь тяжким грузом. Это его и пугало. Он боялся уже сейчас, что вдруг он появится на свет и будет не кому не нужным.

Порой наступали затишья. Ему становилось тепло. Он успокаивался, когда мамины руки гладили животик, что-то при этом, приговаривая, когда дом наполнялся приятной музыкой. Потом дитя слышал и отцовский, взволнованный голос, хоть он и не понимал, о чем звучат его слова. Иногда даже бывали случаи, когда некто не знакомый, но родной с глухим и низким голосом пел. Это было интересно. Так проходили дни, наполненные музыкой, голосами, пением и материнским теплом. С самых первых сознательных минут в утробе, он уже чувствовал теплые, ласкающие лучи солнца. Его мама любила по утрам выходить на балкон и греться на солнце. Ребенок был окружен вниманием и лаской…

Все бы ничего, если бы в один день, его спокойное, размерное существование не разрезали яростные крики. Он почувствовал, как застучалось быстрее мамино сердце, как она разозлилась. Также кричал и отец. Он чувствовал их злость, чувствовал их вражду между собой и ему, так захотелось выкрикнуть, вырваться наружу. Но лишь через секунду он почувствовал толчок, падение, а потом и адскую боль, словно его попытались раздавить. Инстинктивный страх забил тревогу, ребенок решил, что это и есть тот момент, когда надо появляться на свет, чтобы сохранить свою жизнь, чтобы начать бороться, за каждый глоток воздуха…

Ослепительный свет, терпкий запах спирта, который ему уже был привычен, холод сковывающий тело. Люди в белых халатах, уносящих его от мамы. Вновь страх за свою крошечную и незначимую жизнь заставил разрезать взволнованную тишину острым плачем. Он не мог понять, куда же его несут, где мама, где знакомые отцовские руки, голос родителей. Ребенок ничего не понимал. Холод, смешавшись с липким страхом, все больше охватывал его. Он даже не представлял, что сражаться за свою жизнь будет так тяжело. Он чувствовал себя беспомощно. Все громче детский плач разрезал палату. И когда его укутали в пеленки, поднесли к маминой груди, он успокоился, жадно получая пищу, пытаясь помочь себе маленькой, но уже сильной ручкой…

Прошли первые длинные и мучительные для ребенка дни. Он свыкался с новым миром, с воздухом, что наполнял его маленькие легкие, с различными новыми звуками. Голоса родителей стали четче, громче, а руки стали теплее и нежнее. Он наконец-то увидел свою маму, отца и даже того, кто пел ему старые песни – дедушку. Когда его брали на руки, он засыпал быстрее, не кричал и не плакал. Ему было так спокойно, чувствовать себя в крепких руках отца или в заботливых маминых ручках. Он просто не сводил глаз, то с мамы, то с отца, будто изучая и запоминая каждую мимику родителей, боясь пропустить что-то важное. Когда же он был один, ему приходилось свыкаться и с холодным одиночеством. Но Азиз, так назвали родители своего первого ребенка, привык к теплу и заботе, находясь в утробе своей матери и поэтому стоило хоть на несколько минут отойти родителям, как он тут же кричал. Это не было его капризом, это не было осознанным действием, а просто было основано на инстинктивном чувстве покоя, когда кто-то рядом. Мама не отходила от него, заботилась, переживала по любому случаю и часто держала его на руках. Частенько, он вновь слышал дедушкины колыбельные песни. От него даже пахло не так, как от отца. Он старался различить и запомнить это. Все было хорошо, он рос и набирался сил в теплой, заботливой атмосфере, хоть и не понимал тех криков, что иногда сотрясали домашнюю тишину. Просто не понимал…

А они становились все чаще и громче. Даже днем, Азиз просыпался в страхе от этих криков. Лишь это чувство они нагоняли на годовалого мальчика, который перебивал родительскую ругань лишь, когда заревет. Тогда они хоть успокаивались, обращали на него внимание.

Айнагуль всегда успокаивалась при виде своего сына. Ее черные локоны спадали до плеч, темные глаза на округлом лице отражали грустное, усталое выражение. Она не предполагала, что за год ее семейная жизнь кардинально изменится. Она не предполагала, что в свои двадцать три года, она уже так устанет – от отношений, от ребенка, от всего. Порой эти мысли, ощущения ее и пугали. Ведь свою жизнь она стремилась выйти замуж, и устроить все не так как хотели ее родители. Она с самого детства следовала их советам, желаниям. И замужество было только ее желанием, самым серьезным шагом, который она приняла сама. Но именно сейчас, и именно этот шаг казался ей поспешным, даже ошибочным. Страх и стыд оплетали молодую девушку, не давали покоя и вселяли с каждым днем раскалывающие сомнения. Она боялась признаться родителям, что возможно поступила неправильно, она боялась что-то теперь менять, ведь у нее был ребенок! Она стала матерью!

– Утихомирь его! Почему ты вечно всего избегаешь! Достала! – все не переставал Азамат, ее муж. Он был старше ее на четыре года, но эта разница в возрасте совсем не чувствовалась. Невысокий парень, с угрюмым лицом, темноволосый, немного худощав, но с холодным строгим взглядом. Его цепкие руки схватили жену за руку, развернули.

– Оставь ты его в покое! С ним все в порядке! Так ты просто его балуешь!

– Не указывай мне! Как ты можешь вообще говорить такое?! Ведь он твой сын! – взмолилась, чуть ли не плача Айнагуль. Младенец снова заплакал. Азамат лишь замолчал, отпустил руку жены и удалился в другую комнату. Он не понимал, чего же хочет жена, что она от него теперь требует. Хотела мужа, ребенка – получила! Чего же еще – он не понимал.

Азамат. Он никогда не задумывался о том, что он может дать. Если его просили он давал, обеспечивал, но он никогда не знал такого слово как желание, как искреннее желание. Его жизнь была построена на том, что он мог взять без всяких усилий. Он довольствовался лишь тем, что подбирал или тем, что удачно попадалось ему под руки. Азамат был склонен лишь принимать и отдавать, живя своей размерной, обычной и ни чем не примечательной жизнью. Можно даже сказать, что он просто существовал – ничего не добиваясь, ни к чему не стремясь. Женившись и став отцом, его жизнь даже не стала теплее или радостнее. Он воспринял это лишь как что-то обыденное, хоть и нужное. Его жизнь крайне отличалась от тех идеалов или стремлений, какими обладали молодые парни его возраста. Он даже не думал о переменах, о своем будущем, о том, что для него счастье, любовь или дружба. Для него все это было вещами разумеющимися, не требующие доказательств и внимания. Если честно, Азамат боялся перемен, боялся возведений целей, а проигрыш или ошибка для него были, чуть ли не смертельны. К сожалению, его жизнь возможна тоже была выстроена благодаря родителям, но он так и не получил тех качеств и ценностей, чтобы по-настоящему жить. Или же, он просто этого не хотел. Таково было его существование, и он этим довольствовался, без капли сомнений и сожалений…

Единственное, что укрепляло семью это ребенок. Никаких пылких чувств, любви или даже наивной, инстинктивной страсти. Скорее всего, это была дружба, хотя маловероятно, что для Азамата она существовала, ведь он видел в семье лишь союз, удовлетворяющий обе стороны, словно некое сотрудничество. Чувства Айнагуль вряд ли были искренними, столь желанными, чтобы быть счастливой. Она возможно и любила Азамата, но как лучшего друга, который подарил ей сына, с которым можно посидеть и поговорить, и когда надо, опереться на его плечо. Но ее глаза не горели жизнью, чувствами, а ее улыбка не согревала. И будь то это случайный гость или хороший знакомый, побывавший у них дома – любой бы почувствовал эту пустоту, нехватку уюта, тепла и радости. Так они и жили…

А что касается Азиза, то он и представить не мог, что является ключевым звеном в судьбах этих двух молодых людей. Поэтому он со всей своей младенческой наивностью и беспечностью продолжил подрастать в обстановке уюта и тепла, которая медленнее и медленнее угасала. Но со временем, когда ему все меньше и меньше уделяли времени, он находил покой в тихой музыке часто игравшей в его комнате. Так родители пытались выкрасть себе время и это у них получалось. Азиз меньше плакал, меньше кричал, погружаясь в неизвестные мелодии для его разума. Вскоре ему стукнуло два годика. Он изменялся на глазах, подрастал. Темные волосики все гуще вились на его голове, черные бровки частенько хмурились при любом крике или смехе, доносившихся из других комнат. Когда музыка не играла, он всем своим нутром пытался понять, что за вещи его окружают. В его детской комнате, в кроватке с высокими боками, ему казалось, что там дальше лежит огромный, неизвестный мир и чтобы познать его, ему надо уверенно научиться ходить! Да! Именно так он хотел познать мир – в движении. Когда же его отпускали, побродить да поползать по дому, он все проверял на звук. Каждая вещь имела свой звук – треск, звон, стук, шелест. Ведь именно звуки ворвались в его жизнь самыми первыми и остались с ним, до сей поры, будь то это музыка, пение птиц, голоса или крики, доносившиеся с кухни. Он сжимал что-либо попадающее в ручки и стучал им по полу, по столу, просто издавал звуки. Порой родителей это доставало.

– Успокой своего сына, Айка! – обронил Азамат, сидя за столом, в свете настольной лампы, возясь с бумагами.

– Что?! Почему ты все время это твердишь, будто он не твой сын?! Ты что совсем ничего не понимаешь? Боже… будь хоть достойным отцом…

– Не мешай! У меня работы куча! – огрызнулся Азамат, переведя на мгновение тяжелый взгляд на жену, она замолчала, убавила свой пыл, как и затих мальчик, поглядывая на свою маму, отца…

Со временем, когда и Азиз стал издавать свои звуки, слова, он почувствовал свою значимость, силу и уверенность. Хотя, что может понимать трехлетний мальчик? Но это было так. Он умело начал пользоваться своим голосом. В очередной раз, когда родители снова ругались, бросали вещи, били посуду, кричали с такой ненавистью, будто непримиримые враги, Азиз начинал тоже кричать, настойчиво, осознано и с одной целью – их остановить. В такие моменты, в Айнагуль просыпались материнские инстинкты, она прижимала к груди своего сына, успокаивала его, целовала в лобик. Ведь когда он обхватывал своими сильными ручками ее за шею, целовал в щечку по-детски искренне, она таяла…

По мере, как мальчик рос и уже свободно бегал по квартире и что-то щебетал, Азамат все больше погружался в работу и его, все меньше заботила семья. Айнагуль все больше раздражало, чуть ли не каждая вещь. С каждым годом семейной жизни она разочаровывалась. Ее душу наполняло липкое сомнение, колкое сожаление, что именно так сложилась ее жизнь. Ведь все зашло так далеко, а она даже до сих пор не верила, что она стала мамой, что у нее собственная семья, что она больше ничего не должна доказывать своим родителям. Она стала взрослой женщиной! Именно эта мысль позволяла ей быть собой, успокаивала ее. Отец ее, Талант, часто приходящий к ним домой, сидел с внуком, играл, радовался, забывая даже о своем возрасте.

– Папа, не балуй его. Он у нас серьезный, вырастет самостоятельным мальчиком, так не надо же его приучать ко всему вашему, старческому, сюсюканьем и прочему, – сказала Айнагуль, готовя ужин, даже не обратив внимания на посеревшее лицо отца, на пропавшую беззаботную радость, на боль, блеснувшую в его глазах. Он поник. Азиз будто осуждающе взглянул на маму, ведь ребенок все это почувствовал.

– А разве вам домой к маме не надо? Она сегодня куда-то хотела съездить, – все не успокаивалась Айнагуль.

– Да пожалуй, ладно Айкуш, пойду я, – сказал отец, вздохнув, но даже родная дочка не проводила его, не чмокнула в щечку, не обняла, лишь холодно проронив:

– Пока, папа. Заходите еще… – даже не отойдя от плиты, лишь кратко улыбнувшись отцу вслед. Он, поцеловав своего внука, потрепал ему волосы и скрылся в дверях с горьким осознанием того, что он не желанный гость в этом доме, что даже собственная дочь, не примет его, как полагается, даже не накрыв на стол. Таланту было обидно, что единственный ребенок в семье, просто уже повзрослел и начал свою собственную жизнь, в которую он не хочет пускать своих родителей. Это было эгоистично, ведь они толком не бывают вместе со своим внуком – единственной радостью в их жизни. Родители Айнагуль не ожидали, что ее дочь так изменится за это время, словно она стала им чужая и это, приносило боль вдвойне. И единственным утешением или отговоркой было то, что в этом они винили лишь себя…

***

– Заткнись! Заткнись! Хватит молоть чепуху!

– Сволочь ты такая! Ну, давай ударь, раз так хочется! Во всем всегда виновата я, да?!

– Дура! Я уже устал от того, что ты придираешься к каждой мелочи! Даже вздохнуть уже не могу! – Азамат взревел, снес рукой настольную лампу. По дому раздался треск. Айнагуль не сдвинулась с места, сверля его глазами. Ее сердце бешено колотилось от злости и от боли, но она должна быть сильной перед своим мужем, должна показать, что ей нельзя командовать, нельзя унижать!

– И что ты этим хочешь доказать, а?! Ты жалок! – еще бы слово, Азамат бы точно ударил ее по лицу. Она шелохнулась, а он лишь опустил руку, перевел дыхание и направился на кухню. Айнагуль, собрала все силы и помчалась прямиком в спальню. Как только дверь захлопнулась, она рухнула на ковер, облокотилась на кровать и тихо заплакала, зажимая рукой рот, дабы никто этого не услышал, дабы никто не узнал, что она обычная, хрупкая, нежная и ранимая девушка.

Такие ссоры продолжались часто, чуть ли не из-за дня в день. Пятилетнему Азизу переносить это было болезненнее всего. Частенько, когда ругательства становились громкими и невыносимыми, он сбегал в самую дальнюю комнату – мамину, и там прятался под кроватью, дабы исчезнуть из этого непонятного, громкого и злого мира. И этот раз был не исключением.

– Не плачь… мамуль, – донесся голос из-под кровати. Девушка вздрогнула, быстро вытерла слезы и заглянула вниз. Азиз держал в руках его любимую игрушку, хмурил бровки.

– Вылезай, я не плачу. Все хорошо. Что ты там делал?

– Прятался…

– От кого малыш? – спросила она, взяв его на руки, шмыгая носом и приходя в себя.

– От злости… – ответил он, прижавшись к матери. По ее щеке вновь скользнула слеза. Ей стало больно, что ее мальчик, по сути, страдает только из-за своих родителей. Это было именно так. Ведь в его пять лет, он не понимал и не осознавал, отчего ругаются родители, отчего кричат друг на друга. Но единственное, что он чувствовал – обиду и страх. Каждый раз, когда они начинали ругаться, он убегал в мамину комнату и проводил там часы, ведь иногда они даже не замечали его отсутствия, словно его и не существовало. Это было обидно. Он тихо плакал от боли, сжимая свою мягкую игрушку, плакал от того, что родители часто становились непохожими на тех, которых он любил. В минуты, когда они кричали, злились, ругались – он их не узнавал. И это было страшно, замечать, что твои родители не такие, какие были несколько минут назад. В свои пять лет он точно знал, что хорошо, а что плохо. Родители как раз таки поступали плохо! Он их не винил, в чем может обвинять пятилетний ребенок? Ему просто было обидно и больно.

Непонимание. Это чувство откладывалась в его душе, с каждым разом отягощая его детство. А ведь его душа была уязвима, ранима, чиста. Она не могла защититься от этого современного мира, от этого мерзкого негатива, злобы и безразличия. Ведь самым главным щитом должна была быть родительская любовь, забота и внимание. Но как эти два человека, готовые проклинать друг друга на века, как они могли дать это маленькому пятилетнему ребенку, раз не могли это дать даже друг другу?

Дома, Азиз пытался найти себе то, что поможет скрыться от этого мира, ведь ругательства становились все чаще и чаще – прятаться под кроватью уже не было смысла. Он пытался быть сильным. Частенько родители уходили на работу и в такие моменты, его посещала та самая детская безмятежность, радость и покой. Когда вновь родители начинали выяснять отношения, он выходил на улицу и просто наблюдал за играющимися детьми в песочнице, на горке, в догонялки. Они веселились, смеялись, бегали друг за дружкой, игрались в этот весенний и солнечный день. А Азиз лишь стоял в стороне, дабы этот шум не напоминал ему о доме, о родителях. И он не мог найти в себе то, что он видел в этих детях его возраста, словно в нем была лишь пустота. Горечь обиды подкатилась к горлу. Неподалеку молодая женщина, вытерла своему сыну ротик, поправила рубашечку, поцеловала в лобик и прижала к себе. Боль снова раздалась в его маленьком сердечке. Ему захотелось плакать. Он присел на корточки и принялся что-то вырисовывать пальцем на песке. Слезы покапали на землю. Это заметила и та женщина:

– Мальчик, что случилось? Почему ты со всеми не играешь? – спросила она присев возле него.

– Не хочу… – ответил он, шмыгая носом. Женщина подняла его подбородок, взглянула ему в слезящиеся глазки.

– А что ты хочешь?

– Тишины… – отрезал он и принялся дальше ковырять пальцем в песке…

Но в один день мальчишка, мировоззрение которого уже сейчас отличалось от своих сверстников, заметил, как в маме что-то изменилось. Появился животик, она уже не целовала его на ночь, не брала на ручки, не гладила по голове, не улыбалась ему. Мама стала больше размышлять, молчать, о чем-то думать, поглаживать свой растущий животик. Как же Азиз, хотел услышать о чем! Но он с каждым днем становился все невидимее и невидимее.

Как-то мама сказала, что у него скоро будет сестренка. С того дня он начал думать, откуда же она может появиться. Может отец, в один день, когда он поздно приходит домой, принесет ее с собой? Или он проснется утром от родного плача и увидит на кровати малютку-сестренку? А может она просто улыбнется ему, когда зайдет в его комнату. Этого он не знал.

Иногда, когда он думал о мамином животике, прикасался к нему, он ощущал что-то живое, теплое внутри. Мама говорила, что вот-вот она родится. Азиз все ровно, мало что понимал, ожидая появление его сестренки. Он проводил время рядом с мамой только, когда она спала. Он, молча, смотрел на животик и чувствовал, что там бьется маленькое сердечко. Он боялся пошевельнуться, произвести какой либо шум, ведь понимал, что возможно ее напугает. Еще чаще, он пытался услышать ее, бережно прикасался своей маленькой ручонкой к животику. Мама спала крепко.

– Привет, сестренка, – Азиз улыбнулся, потом еще долго молчал, ожидая что-нибудь услышать в ответ, лишь мамина голова повернулась на другой бок.

– Я жду тебя. Хочешь, ты будешь спать в моей кроватке? Я могу поделиться с тобой моими игрушками. Будем с тобой играть, – темноволосый мальчишка улыбнулся. На щечках появились ямочки, сморщился маленький носик, но потом он оглянулся и с тревожным выражением лица, приблизился ближе и прошептал:

– Не говори не кому. Но мама и папа иногда очень громко кричат и шумят. Но ничего, я тебя защищу…

Так он проводил, чуть ли не каждый день, сидя на маминой кровати и разговаривая со своей сестренкой. Мама же спала часто.

Но в один обычный день, мама закричала, но не от того, что папа вновь пришел пьяным, поздно или не потому что, они о чем-то спорили или что-то поделили. Она закричала внезапно, вцепившись руками в стену. Папа сорвался, подхватил ее и так они оставили Азиза одного дома, так и ничего не объяснив. Почти ночью, папа пришел уставший домой, но один.

– Папа, а где мама?

– Она скоро придет. У тебя появилась сестренка, Азиз, – сказал отец. С усталостью повалился на диван и так и заснул. Мама же не возвращалась день, другой и только на третий, она возвратилась с папой, с ребенком на ее руках. Вот так Азиз и понял, что они, наконец, принесли его сестренку…

… время проходило. Азиз и Дамира, как звали малышку, росли. Мальчик становился все хмурее, самостоятельнее и серьезнее. Девочка же была активной, заводной и лучезарной. Ее добрые, зеленые глазки, маленький носик и нежные пальчики. Она визжала, смеялась и издавала разные звуки, дабы донести до всех, что она это Она. Годовалая девочка оказалась намного настойчивее и сильнее, чем ее брат. Порой даже отец не отходил от ее колыбели, убаюкивал ее, разговаривал с ней. Мама проводила с ней все остальное время и Азиз, видел, что при этом мама блестит как утренняя раса на листьях, как сверкают ее глаза, словно звездочки в небе. Она чаще улыбалась, в доме реже раздавились привычные Азизу крики. И этому шестилетний Азиз был безгранично рад…

***

Школа. Для Азиза она стала самым волнительным, самым захватывающим событием в его столь громкой и непонятной жизни. Да и для его родителей уже семилетнего сына, школа стала примирением. Они меньше выясняли отношения, меньше ругались – у них просто не было время на это. Заботы, хлопоты, что купить, во что одеть сына начало заботить их в первую очередь, а также успеть посидеть с Дамирой, накормить. Да и возникающая гордость за свое дитя, убавила их эгоизм. Они, наконец, обратили на него внимание. Хотя… и это было временным явлением, а точнее феноменом, как в природе подобно летнему снегу или шаровым молниям.

Первый класс. Множество детей, знакомства, будто новая жизнь. Азиз не спешил радоваться этому, так как все его ровесники были не такими, словно чужими, отталкивали его. Он вновь оставался лишь в стороне, наблюдал за ними, пытался найти что-то близкое для себя, но, к сожалению не мог. Он ожидал большего от школы, приятно волновался, когда же сядет за парту, начнет узнавать что-то новое. Но пока его серые дни тянулись практически также – медленно, обыденно и боязливо, что вновь разрастется очередная буря в его доме…

А что же касательно бурь в доме, так они пока прекратились, точно бы наступил штиль, хотя Айнагуль и Азамат были заняты теперь лишь своими эгоистичными мыслями, чувствами и желаниями. Даже не смотря на то, что у них в семье теперь два ребенка. Девочка уже почти научилась ходить, произносить первые слова, теперь она могла все больше и громче визжать, звать родителей, смеяться. Ее звонкий смех и детская искренняя улыбка, наполняла родителей теплом и терпеливостью…

***

Айнагуль в свои тридцать лет частенько оставалась дома одна, заботясь о детях. За все это время, она хотела хоть что-то изменить в своей жизни. Ведь, как и все женщины, она хочет заботы, ласки, любви и мужского тепла. Конечно, об этом она думает редко, так как она занята детьми, в основном своей дочкой, так как Азиз уже подрос, мог оставаться один и даже в чем-то помогать маме. Но когда Азиз уходил в школу, к счастью, которая находилась в нескольких шагах от дома, Айнагуль оставалась совсем одна. Дамира сладко спала. Мама лежала в постели, нежась в лучах солнца, ведь оно пока одно дарило нечто приятное и теплое. Но вот оно зашло за серые, тяжелые тучи и внезапно, утро потемнело, похолодело. Комната наполнилась легким полусумраком. Айнагуль сжалась от холода, что сковал ее душу, натянула покрывало, перевернулась на бок. Она постаралась выкинуть это нарастающее желание, все бросить и обрести то, чего она хочет. Но она не могла взять и развестись, не смогла бы прокормить двух детей и не смогла бы отдать их своему мужу. «Я лежу одна, отдыхаю одна, завтракаю и ужинаю одна. Вот такая она участь замужних женщин и их вечно занятых мужей», подумала Айнагуль и с головой укуталась покрывалом. Она просто не хотела подниматься с постели, не хотела вновь начинать свой обычный серый день, не хотела наливать холодный кофе, не хотела готовить завтрак…

Но все-таки, все было как и всегда. Одинокой звон ложки в стакане, смех детей, шум телевизора. Айнагуль уставши, подперла рукой подбородок, бросила взгляд на бегающих детишек, взглянула в окно – за ним правила осень. Серые, угрюмые тучи плыли по пологу неба. Ветер срывал последние пожелтевшие листья, и они неспешно падали на сырую землю. Первые капли дождя прилипали к окну и медленно стекали по стеклу, словно горькие слезы. Ветер становился все холоднее и холоднее, наполнял квартиру пустотой. По коже Айнагуль пробежали холодные мурашки, она отвернулась от окна, вновь взглянула на своих детей. Хоть на мгновение ей стало теплее…

Под вечер Айнагуль вышла на улицу, решила посидеть в одном из ближайших кафе, отдохнуть и развеется. Она полагала, что в этой суете, в заботах других людей она сможет отвлечься или, по крайней мере, удостовериться лишь для своего спокойствия, что у кого-то жизнь может быть намного хуже. Так оно и было – это ее успокаивало. Красное вино в ее фужере, живая музыка и чей-то взгляд. Хоть ей было тридцать лет, в ней остался тот женский шарм, который молодит и делает женщину естественно привлекательной. Парень, что был немного моложе ее, не сводил с Айнагуль глаз. В ее голову пришли разные мысли: он был милым, довольно взрослым и состоятельным, одетым в дорогую рубашку с жилетом. Он, наверняка, уже преуспел в жизни, нежели другие и тем более ее муж. Она посмотрела на вино, перевела на него взгляд и улыбнулась…

В это же время Азиз игрался с Дамирой. За последнее время они очень сблизились. И это было мило видеть девушке Аселе, девятнадцати лет – соседке, которая иногда присматривает за детьми. Азиз заботливо вытирал ей ротик, брал за ручку и ходил с ней по квартире, общаясь своим тонким голоском, а она в ответ что-то бормотала. Когда вдруг девочка падала, он ее бережно поднимал, вытирал ее слезки, обнимал. Аселя диву давалась, видя как заботлив ее семилетний брат. Ее это глубоко трогало, ведь он уже сейчас мог о ней позаботиться и Аселе здесь не место, если не считать того, что Азиз еще сам маленький ребенок.

Поздний вечер. Лил дождь, стекая ручейками по дороге, собирая за собой намокшие листья. Айнагуль шла под одним зонтом с молодым человеком. Немного молчала, немного слушала, немного думала. Адилет, так его звали, рассказывал о себе, о том, как он побывал в разных странах, работал в знаменитых фирмах и вот решил вернуться в Кыргызстан, дабы помочь стране. Женщину это тронуло, он с таким упоением рассказывал, как же ему было приятно вернуться на родную землю, услышать родной язык, увидеть улыбки людей, почувствовать родные запахи. Временами, его голос тише доносился до Айнагуль, она представляла, как будет разъезжать с ним и детьми по странам, как уедут отсюда, оставив позади эту никчемную жизнь. Но это были лишь фантазии. Вернувшись в реальность, она оглянула улицу, окутанную темнотой, кое-где разбавляющаяся мягким светом фонарей. Она любила ночной Бишкек.

– А ты чем занимаешься? Чем увлекаешься? – она взглянула в его добрые глаза. Его легкая щетина делала его чуть старше, короткая стрижка наоборот молодила. Он был высоким, обычного телосложения, но в нем проглядывались по-настоящему мужские черты. Сильные руки, голос, будто вырывавшийся из самой груди и мужество. Но она не знала, что теперь ответить. Соврать или сразу рассказать о своей настоящей жизни. Она боялась, хотя ей и нечего было терять.

– Ммм… я пока не работаю, взяла отпуск, – она взглянула куда-то в сторону, перед глазами представились ее дети, – забочусь о детях.

– Сколько им? – спросил он, все также искренне улыбаясь. Даже в его улыбке, Айнагуль могла увидеть доброту, поддержку и понимание. Кажется, это его вообще не удивило или испугало.

– Сыну семь, скоро будет восемь, дочке скоро исполнится три годика.

– Мне кажется, что они просто прелестные дети, раз у них такая красивая мама, – сказал он, кивнув. Айнагуль улыбнулась. Дождь не прекращался. Ему на помощь пришел холодный ветер, пронизывая легкий плащ и тело Айнагуль. Ей стало еще холоднее. Она сжалась, как маленькая девочка и почувствовала рядом с ним именно такой. Ей захотелось, чтобы он ее прижал, обнял и согрел. Ведь на улице больше никого не было, лишь редкие машины нарушали их спокойную прогулку. Позади, осталась Филармония, они направились мимо площади. Уже была полночь, но Айнагуль не хотела расставаться с ним, не хотела возвращаться в холодную квартиру, к своему одиночеству.

– Смотри, какая красота, – сказал Адилет, остановив ее у развивающего по ветру кыргызского флага. Она выглянула из-под зонта, ветер с дождем сразу ударили в лицо. Она вздрогнула, но продолжила глядеть на массивный, медленно развивающийся флаг. Да это было красиво. Да ей было холодно и сыро, но лишь до тех пор, когда Адилет, притянул ее одной рукой за талию, прижал к себе и обнял.

– Да ты вся дрожишь, – прошептал он, пытаясь ее согреть. Она расслабилась, прижалась к нему. Все было так, как она представляла. Его тепло, его мужская грудь, рука на талии, согревали ее и дарили приятную радость, спокойствие. Она взглянула на него, а он, молча, словно прочитал ее мысли, дотронулся щеки, волос, а потом медленно поцеловал ее…

Холод вновь ворвался в ее душе, как только она переступила порог своей квартиры, но сделав еще пару шагов, она почувствовала сверлящий взгляд мужа. Она даже не ожидала, что сегодня он придет раньше. Дети уже спали.

– Ты где была? Два часа ночи! Оставила детей, с какой-то девчонкой! Ты что уже совсем с ума сошла?! – Азамат подошел ближе, схватил жесткими пальцами за руку и потащил на кухню. Усадив, он закрыл дверь и вновь впился своим острым взглядом. Айнагуль даже не знала, что и ответить, все произошло так внезапно.

– С кем ты была?

– C подругой! Случайно встретились, она пригласила меня в кафе, потом погуляли! Тебе-то какая разница?! Сам шатаешься до ночи где-то! – повысила голос Айнагуль. Страх мгновенно исчез, она почувствовала себя увереннее и даже привстала. Азамат сделал паузу.

– Это я должна у тебя это спрашивать! Мне что даже пообщаться с подругой нельзя, с которой давно не виделась?! А ты где был? Всю эту неделю? Не ужинал с детьми, не провожал и не забирал сына из школы?! Где ты был?! – возникала она все громче и громче. Азамат не выдержал, вспылил и ударил пощечиной по лицу. Айнагуль мгновенно успокоилась, рухнула на стул и тихо зарыдала.

– И не закатывай мне больше таких истерик! О детях подумай! – отрезал он, как ни в чем не бывало, и вышел из кухни.

Уложив, проснувшихся детей, Азамат пошел в свою комнату, взялся за документы, налил себе коньяка и принялся углубляться в работу. Она его отвлекала, и заботила больше всего. Хотя в его голову стали приходить мысли, смешанные со стыдом. Ведь он никогда не бил женщин. Он хотел вернуться и попросить прощения, но его остановила гордость и осознание того, что он поступил правильно – жена должна уважать мужа. С этими мыслями он вернулся к работе.

С того момента, когда они вышли из ЗАГСа, выпустили голубей, он даже не предполагал, что брак окажется таким необъяснимым и далеким от него. Он уже давно жалел о том, что позволил себе так поступить. Частенько, задумывался о своем характере и о том, что будет в будущем. Ведь ему почти тридцать пять лет, а чего он достиг? Семья, двое детей – для него не являлись достижением, не являлись никогда целью. Ко всему этому – они стали балластом, ведь где-то впереди у него лежали цели, о которых он даже не подозревал. Он слепо и безудержно шел к некой приоритетной цели – деньги. Это единственное, что он видел в будущем, чего хотел достичь. Но вряд ли когда он остановится в своей погоне, ведь деньги не имеют максимального количества, не имею предела. Человек всегда будет хотеть больше и больше, а Азамат был именно таким человеком.

За семь лет семейной жизни, Азамат несколько раз меняя работу, хоть она была стабильная, и заработок позволял вполне прокормить семью. Этого конечно ему не хватало. И в последнее время, как и жаловалось жена, он часто пропадал в поисках работы, выполняя те или иные поручения, совсем не связанные с легальными доходами. Он связался с некоторыми влиятельными лицами города и вместе с ними проворачивал те или иные махинации. В квартире появилась микроволновая печь, посудомойка, современные игрушки, плазменный телевизор. Обустроив дом для полного удобства, он решил заработать себе на новую машину, решив оставить свой старый Гольф для сына.

С каждым днем Азамат менялся, становился мрачнее, замыкался в себе. Все меньше внимания уделял детям, даже своему сыну. Возможно, он просто не осознавал, что дети требуют куда больше внимания, чем жена, на которую он тоже иногда не обращал внимания, занимаясь какими-то бумагами. Их же становилось все больше и больше, словно он работал в какой-то юридической фирме. На все расспросы от жены он отвечал, что устроился на таможню. Это ее успокаивало. Это и в принципе и было правдой, не считая того, что он стал заниматься контрабандой. Он нашел путь зарабатывать большие деньги, не прибегая к насилию. Именно в тот момент, когда он получил первые заработанные деньги таким легким путем, Азамат окончательно погряз в деньгах, в их запахе, в их соблазне. Их аромат затуманил ему голову, кроме них он больше ничего не видел. Не видел слез своей жены, не видел улыбок своей подрастающей дочки, не видел хмурый взгляд своего сына…

А на что на счет Азиза, то он уже давно не замечал отсутствия внимания отца. Если честно он привык к этому, чаще задумываясь о маме и заботясь, о своей сестренке. Ей скоро исполнится три годика. Азиз в свои восемь лет заметно изменился, повзрослел и стал серьезнее, самостоятельнее, что порой удивляло его маму, которая все чаще оставляла их с соседской девушкой. В его маленькой, но уже смышленой голове закреплялись мысли, что в семье так и должно быть, ведь пока ты маленький о тебе заботятся, но как только ты начинаешь ходить в школу, все изменяется. С этими мыслями Азиз заботился о своей сестренке, ведь она не как не могла привыкнуть к отсутствию любви, внимания и заботы. Она была очень требовательной девочкой, поэтому частенько она плакала, звала родителей и вся ее радость и задорность куда-то мгновенно исчезали. Даже Азизу в такие моменты было грустно. Он всегда был рядом с ней, пытался ее как-то утешить, занять играми, пока родителей не бывало дома:

– Не плачь сестренка, все будет хорошо. Я ведь рядом с тобой и никогда тебя не заставлю плакать.

– Где мама, где папа? – с ее маленького личика исчезла улыбка, она опустила глазки, отложила игрушки.

– Они скоро придут, не грусти. А давай во что-нибудь поиграем, – сказал Азиз, доставая ее любимые куклы. Дамира взглянула на своего брата, перевела взгляд в сторону. Сидевшая неподалеку соседская девушка не могла не заметить поведение детей, не могла не заметить грусть и до боли взрослый взгляд маленькой трехлетней девочки Дамиры. В следующую секунду, она вновь по-детски искренне заулыбалась и схватила ее куклы, будто в мире больше не было ничего важнее этих тряпичных созданий. Азиз улыбнулся в ответ. Так тянулись их дни. Дамира иногда грустила, тихо плакала возле своих игрушек, словно они могли ей помочь, а Азиз все также продолжал утешать ее и находится рядом с ней.

Родители, несмотря на свои заботы и желания, иногда проводили время с детьми, что для них было просто безгранично радостным событием. Ни какие-либо праздники, игрушки не могли подарить детям такой радости как внимание и любовь родителей. Но это было редким событием, ведь Азамат стал пропадать чуть ли не днями подряд, объясняя жене, что отправляется в разные командировки и прочие рабочие совещания. Айнагуль в это же время совсем не скучала по мужу. Наоборот, с волнением на сердце и ощущением радостной свободы звонила тому молодому человеку, Адилету, чтобы вновь встретится с ним, почувствовать себя хрупкой и юной девушкой, у которой нет никаких забот, где существует лишь Он, защищающий ее от холодного, одинокого мира.

Наконец Адилет пригласил ее домой. Ей было неловко говорить о том, что она никогда не любила посиделки в кафе или ресторанах, Айнагуль больше любила покой и тишину. Горел мягкий, приглушенный свет в комнате. Они общались, распивали белое вино, в другой комнате играла мелодичная музыка. Им было хорошо вместе.

– Я знаю, возможно, я много ожидала от семейной жизни, от мужа, от самой себя. Просто, понимаешь, когда ты молод, тебе все представляется не так, как оно есть на самом деле, – промолвила, устала Айнагуль, после нескольких глотков сухого вина.

– Молод, как я? – улыбнулся Адилет.

– Нет, что ты. Хоть ты и молод, но в тебе чувствуется взрослый характер, взвешенный ум, стойкость и мужественность, – последнее слово ей далось с восхищенным тоном, с милой, даже стеснительной улыбкой на ее лице.

– Спасибо. Эта заслуга моего отца. Воспитывал меня строго, заставлял отвечать за свои поступки и слова. Еще когда я был в школе, отец заставил меня работать, да и я не был против. Работа являлась для меня самым важным шагом в моей подростковой жизни, несмотря на то, что знания я считал равноценным по важности. Но время раньше было другое, не то, что сейчас. Молодежь, пошла странная, – сказал Адилет, задумавшись о последних своих словах. Айнагуль показалось, что он немного загрустил.

– Да это так, – поддержала она.

– Да и вообще. Большинство моих ровесников, встав на ноги, смылись заграницу, побросав своих родителей, братишек или сестренок. По мне так, они поступают подло, забывая про свою родину и начиная работать на благо экономики какой-то другой страны. Я понимаю, если они, как я вернутся сюда и с приобретенными навыками и знаниями начнут работать во благо Кыргызстана, тогда это достойный поступок. Но страна, к сожалению, теряет своих специалистов, которые могу что-то сделать для нее. Все они просто уезжают отсюда. Обидно… – протянул Адилет.

– Мне кажется, молодые уезжают отсюда, так как не могут найти подходящую работу по своей специальности. Да и возможно, экономическая и социальная нестабильность не вселяет надежды на светлое будущее. А ведь молодые хотят стабильности или открыть свой бизнес, не боясь, что через несколько лет, ты можешь все вмиг потерять. – Разговор длился долго, но с каждым пройденным часом, общение переходило на романтический настрой и после бутылки выпитого вина, вечер клонился к близости. Айнагуль уже боролась со своими чувствами, ведь у нее был муж и двое детей. Но Адилет был таким милым, достойным того, чтобы он доставил ей удовольствие и оградил ее от этого мира, где муж давно уже не обращал на нее внимание. Она отбросила все мысли и взяла инициативу в свои руки, хоть и чувствовала волнение, будто она была юной и невинной девушкой. Они поцеловались, обняли друг друга. Руки обоих ласкали тела и Айнагуль, наконец, почувствовала себя живой, настоящей и желанной женщиной, почувствовала тепло и заботу мужчины. Так чего она давно хотела…

А в то время как жена услаждалась своими желания, Азамат, в принципе, делал то же самое – радовал себя добыванием денег, нарушая теперь закон за законом. Да его вообще не волновали они! Ради денег он был готов на все. Тогда он уже работал с другими людьми, те предлагали ему денег за вывоз и ввоз какого либо товара, он принимал и снимал с товара пошлину и какой-либо осмотр. Люди были довольны таким двусторонним сотрудничеством. Когда он смог купить себе новехонький Мерседес, оставив свой Гольф в гараже, он начал размышлять, куда бы еще потратить деньги. Первым что попалось на ум – алкоголь и девушки легкого поведения.

Он все реже и реже появлялся дома, хоть и приносил в дом деньги и обеспечивал всю семью. С таким успехом, жена уже могла просто отдыхать дома и заботится за детьми, но ей было совсем не до этого. Правда, нагулявшись, Азамат принялся за следующие предложения, более серьезные и довольно рискованные. В один день, к нему нагрянули налоговые служащие, но не с целью проверки, а за своей долей. Азамат согласился отстегивать теперь и им. Но этого того стоило, как говорится и волки сыты, и овцы целы. Вот так и тянулись их жизни, не похожие друг на друга, будто они были чужими людьми, подписавшие договор о браке, как о простом сотрудничестве, как это делал Азамат, получая взятки, как это делала Айнагуль, ложась в постель к Адилету…

 

Глава 2. Переломный момент…

Сатылган впервые услышал о войне двадцать второго июня 1941 года, когда немецкая армия без всякого предупреждения и объявление о войне, напали на границы Советского союза. Тогда еще никто не верил, что это может перерасти в нечто большее и стали привыкать к очередным сообщениям по радио о том, что могучая Красная Армия не даст противнику пройти даже границы Союза, ведь недаром советские люди восхищались Сталиным. Новости о войне не были так страшны, особенно здесь в Киргизской ССР. Но стоило пройти нескольким месяцам, то все забеспокоились, так как все еще слышали по радио сообщения о том, что немецкая армия продвигается все глубже, мимо границ. Красная Армия была не подготовлена, не вооружена, а фашистская армия с громом и молнией прорывалась через оборонные валы.

Когда людей окатил страх, мужчины встали на защиту своей родины, женщин и детей, отправившись на фронт. Но с каждым пройденным месяцем, улицы городов пустели. Все, приковав свой слух к радио, слушали вещание о событиях на фронте. Кто-то говорил, что они недоговаривают, кто-то говорил, что против фашистской армии у нас не было никаких шансов, а кто-то говорил, что война не продержится и больше полгода.

Все они в какой-то мере оказались неправы. Когда стали всем известны потери с нашей стороны, заводы, мастерские были переквалифицированы в изготовление всех нужных для фронта вещей. Сырая осень не унималась хлестать дождями. Близилась жестокая зима с ее холодами. И когда закончились первые холода, Сатылган понял, что сидеть, сложа руки, он не мог. В двадцать один год, он отправился на фронт, в тыловые войска. Казалось, он вот-вот начнет защищать родину, но вместо винтовки ему вручили лопаты и день за днем они копали траншеи, окопы, развозили муку, одежду и припасы. Это было унылой работой, но единственной вдохновляющей его мыслью было заслужить доверие, почесть и отправится поближе к фронту. Он понимал, что это может быть опасно, но именно там, он хоть как-то сможет помочь Родине.

Но пока Сатылган терпеливо работал и выполнял всю работу, какая только возлагалась на них. В первые дни, он не мог поднять руки и, кажется, потянул спину. В последующие дни руки уже привыкали, правда, приходилось менять бинты на ладонях. Мозоли надрывались и кровоточили. А они с молодыми парнями все продолжали прокапывать траншеи, сваривать противотанковые ежи и расставлять их на намеченных позициях. Это была не работа, а просто ад. Сатылган стал понимать на своей шкуре тяжбу чернорабочих рабов и крепостных крестьян, которые возможно трудились во много раз лучше, чем он. Эти мысли и придавали ему сил, что он не поленится, и будет трудиться в стократ больше, ради своей родины. Он первым вызывался на любую работу, выполнял сверхнорму и вскоре, молодой парень добился того, чего хотел. Его перенаправили в дивизионные войска и еще, с несколькими ребятами отправились поближе к фронту, – дедушка устало вздохнул, остановился. Азиз с интересом ждал продолжения.

– Ну, все Азиз, потом услышишь продолжение. Я помню все рассказы своего отца. Ты чаще после школы забегай, покушаешь, расскажу дальше, – сказал Талант.

– Дедуль, а почему вы так редко к нам приходите? – спросил мальчишка, который довольно подрос, изменился, стал практически взрослым юношей, если бы он еще не учился в восьмом классе.

– Моя дочка дала мне понять, что не совсем рада видеть нас, когда тебе еще было три годика. Вот с тех пор, мы как-то редко ходим в гости, – ответил Талант, вспомнив какой она была в детстве, какой была, когда она родила первенца, и какой она стала сейчас – взрослой женщиной.

– Ты лучше расскажи, какие успехи делает Дамира? – дедушка Азиза, вновь засиял жизненной радостью. Его шестидесяти пятилетние морщины разглаживались в улыбке, суровый взгляд смягчался, он становился добрее.

– Все хорошо. Она умничка, круглая отличница. Школа ей очень нравится, учителя просто влюблены в нее, – ответил Азиз, улыбаясь, накинув на плечи портфель. Дедушка довольно улыбнулся.

– До свидания. Еще забегу, спасибо вам, – Азиз попрощавшись, направился домой, к своей любимой сестренке. Его жизнь хоть и не приобрела ту желанную тишину, но разбавилась приятным звонким смехом, сладким голоском своей сестренки. Он был рад видеть ее успехи, знать, что у нее все хорошо, что она не обделена той любовь, заботой и вниманием, чего у Азиза просто не было.

Чем взрослее Азиз становился, тем четче и больнее понимал нехватку родительской любви. Он чувствовал свою незащищенность, свою отрешенность от окружающих его детей, ровесников. Хоть сейчас они и не ругались, родители все же и не пытались возместить то, что не успели ему дать. Да если честно Азизу это уже было не нужно. Он сам решил, что не возьмет от родителей ничего больше, что они ему не указ. С первых его дней, когда он стал понимать, что такое уважение, первыми кто не заслуживали его – были родители. Он в свои пятнадцать лет уже осуждал поведение и отношение родителей, осуждал маму за то, что не хочет видеть своего отца. Дедушка Талант, частенько приходил домой, когда родителей Азиза не было, готовил еду и общался с внуками. Для Азиза такие дни становились приятнее всего. Они весело проводили время, игрались все вместе, слушали дедушкины истории, правда Дамира часто засыпала, но Азиз продолжал внимательно внимать каждому слову.

Но вскоре обыденность возвращалась на круги своя. Приходила мама, затем и папа, они будто не замечали другу друга, обмениваясь лишь некоторыми словами, а потом вновь возвращались к своим делам. Вечером все собирались за одним столом, ужинали, разговаривали, хоть как-то казались нормальной полноценной семьей. Но как только наступало утро, Азиз возвращался в школу, понимая, что его родители вряд ли когда появятся на родительских собраниях, на олимпиадах, чтобы поддержать или узнать, как учатся их дети. Именно в этом и был другим Азиз, ведь все дети приходили с родителями, казались такими счастливыми, не обделенными вниманием. Единственной радостью в школе – была Дамира, даже там Азиз заботился о ней, покупал ей булочки, пирожки, следил, чтобы она всегда была сыта и одета.

Для Дамиры Азиз был самым близким человеком, не просто братом, а ее лучшим другом. Она всегда спрашивала его о помощи, даже спрашивала с кем дружить ей или нет. Нельзя было сказать, что она была зависима от него, но ей было очень важно, что думает ее брат. Азиз часто помогал ей с домашней работой, объяснял, что ей было не понятно. Хотя это было не часто, Дамира успешно справлялась и сама. Вскоре в доме появился компьютер, это было радостью любого пятнадцатилетнего мальчишки. Правда уже через пару месяцев он потерял интерес к нему и вновь возвратился к своим прогулкам по вечерам. Его не заботило, то, что он чаще всего слышал эхо своих шагов, его не заботило, что громче всего лишь его мысли. Он наслаждался именно этим. А что на счет друзей, он их просто не заводил, да и остальным не было никакого дела, то ли привыкнув к его отстраненности, то ли от того, что общество никогда не принимает «других». Так или иначе, заканчивая восьмой класс, он продолжал гулять наедине со своей тенью. После уроков он шел домой пешком, путь был не близок и не далек, в самый раз, чтобы пройтись по городу и понаблюдать за школьниками, студентами, людьми. Они казались ему не такими, как он. Это чувство его не покидало с детства. Но всех их кроме самого Азиза, объединяла лишь одна вещь – суета. Они были одержимы этой суетой, всепоглощающей, всесторонней. Она заставляла их гнать неведомо к какой цели, зачем и ради чего. Молодые парни и девушки сами того не понимая гнались за сотканными общественными предрассудками, нелепой американизированной модой, за всем, что сулит им коллективный разум. Приобретают мобильные телефоны, компьютеры по последнему писку моды и модели, во всем пытаются друг другу подражать, хвастаются, завидуют, ревнуют и при всем при этом еще и несутся сломя голову. Кто-то пытается выйти замуж или женится пораньше, сами того не понимая, что они сами еще дети, другие пытаются работать до восхода солнца и не учится, чтобы заработать себе на машину, на тот же телефон. «Куда они все время бегут? Ведь там, на небесах принимают без очереди. И в жизни и без этого можно успеть все, что ты хочешь!» часто такие вопросы и мысли возникали в голове Азиза. Он как бы ни старался, не мог понять их, не мог принять слепую погоню за вещами, мнениями, популярными лишь по признанию общества.

Когда солнце опускалось за горизонт и вечерний сумрак, окутывал Бишкек, Азизу становилось легче. В темноте он просто ничего этого не замечал. Людей становилось меньше, а на улицах зажигались фонари, электронные вывески, цветные лампочки. Все начинало чарующе сиять. Азиз не видел больше грязи, мусора, освобождался от того негатива, что приобретал за весь день, находясь среди всех этих озабоченных, одержимых людей. Он не любил день из-за того, что просто был уязвим, ведь он как никто другой чувствовал и видел этот негатив, который словно дым окутывал каждого человека, проникал в его разум, в сердце и осквернял душу. Да ведь он и сам, в детстве достаточно жил в негативе, без любви, тепла и заботы, которые должны были придать ему защитную оболочку, чтобы не видеть этого зла и жестокости, чтобы его детский разум и психика привыкали к этому со временем. Но нет. Все обернулось для него куда существеннее и быстрее, чем для детей, которые в свое детство лишь игрались, бегали на улице и были любимыми своими родителями.
Азиз с первых минут, вместо любви и ласки, познавал жестокость, мерзкую озлобленность человеческого рода, впитывал в себя все это. Кроме антипатии родителей друг друга ему больше ничего не внимать. Поэтому сейчас, в свои пятнадцать лет, он был еще больше уязвим от людей, охватываемых пороками, от тех, кто желал ему зло, издевался над ним или от тех, кто питал к нему ухмыляющееся презрение. Ведь Азиз ничего не мог противопоставить им, ни того щита сотканного из родительской любви, ни щита из дружбы, ничего, кроме своего Я, своей уязвимой души, которая возможно была сломлена давным давно. И когда начиналось утро, все шло вновь по своему обычному кругу. Город просыпался от невинной спячки, люди выходили на улицы, беря с собой в головах, в сердцах, в душах все плохое, все накопившееся в них. Азизу казалось, будто с первыми лучами солнца, пробуждавшие людей, оно также и будило в них, все, что они могли оставить в царстве сна и вернутся в этот мир чистыми, добрыми людьми. Ему все больше казалось, что ими управляет не суета, а лишь преследующая их по пятам апатия, впившаяся своими черными, острыми когтями в душу злость и пустое, глубокое безразличие. Он видел в них все это, презирал и даже порой ненавидел, хоть и часто задумывался, а стоит ли это делать, ведь он может стать одним из них, раз впустит в себя то, что так давно стремится поселить в нем общество. Поэтому по ночам, в одиноких прогулках он и выливал все накопившееся наружу и ему, становилось легче, да и любовь к сестренке помогала оставаться ему человеком, в котором душа и сердце заполнены светлым чувством, способное бороться со всей это чернотой…

Азиз шел по знакомой ему дороге, очередным утром, видя спешащих на работу, в университет, в школу людей. Он никогда не любил ездить на маршрутках, толкаться в ней, никогда не любил этот шум, сигналы машин, ревущие двигатели в час пик. Хоть утром все было намного тише и просторнее, поэтому он со спокойствием наблюдал за проходящими мимо людьми. Первое что ему бросалось в глаза, как чуть ли не каждый второй шел в наушниках, обвешанный проводами. Азиз не понимал и не разделял такую страсть к музыке, казалось, все просто подражают друг за другом, хоть и невольно. «Еще лет десять такой жизни с музыкой и к годам пятидесяти, они вместо них будут носить слуховые аппараты», – подумал Азиз, расплывшись в довольной улыбке. «Как же хорошо, что люди не слышат мысли друг друга. Так бы человечество и не прожило и нескольких дней вместе», – он попытался не замечать странностей общества и просто продолжил путь к школе. Но отвернувшись от одного, в глаза бросилось другое. Девчонки, его ровесницы, может чуть старше – все они одевались так, будто знали, что такое красота женщины, будто думали, что надев юбочку покороче они станут королевами, их будут все любить, и они будут похожи на моделей. «Но с таким успехом можно разгуливать и в одном нижнем белье, раз они, хотя показать свои юные ножки», – подумал Азиз, совсем не поощряя стиль одежды и тем более само поведение девочек. Он просто устал слышать, как выходя на перемены, девочки собравшись в группы, обсуждая, сколько у каждой было парней в свои пятнадцать или шестнадцать лет, кто, сколько и как целовался.

«Вот она школа, обитель зла и порока», – усмехнулся он, поднимаясь по ступенькам, оглядывая проходящих школьников…

– Представляете, за мной бегали два мальчика, таким симпатичных, но я посмеялась над ними и отшила, нашли за кем бегать.

– Конечно, а вот за мной все бегает один старшеклассник, делает мне домашку, носит мою сумку и делает, все, что я хочу, – похвасталась вторая, девчонки ахнули с женской завистью.

– Нда, – хмыкнув Азиз прошел дальше, от таких разговоров его просто выворачивало на изнанку.

– Топай дальше чокнутый, да такие как мы к тебе даже и не приблизимся, – съязвила, по-видимому, самая главная из этой группы. Азиз не обратил на это внимание. Они все напоминали ему маму, ведь повзрослев, они станут такими же, как и его мама, стремящимися усладиться своими эгоистичными желаниями, а может куда хуже. Вот так еще несколько семей станут обреченными на жалкое подобие уникальной ячейки общества, которые призваны пополнять социум воспитанными, умными детьми. А что выйдет из этих девчонок, Азиз даже и не смел предполагать. Выйдя на крыльцо, он столкнулся с другой группой особ женского пола и был разочарован куда больше, взяв свои слова обратно на счет первой группы. Эти же будущие матери, являли с собой, так сказать блатную элиту школы. Азиз наблюдал за этой мерзкой картиной:

Две девочки, курили, плевались, даже не волнуясь о том, что они находятся на крыльце школы, разговаривали с другими ученицами классом младше. По их тону и выражениям, было понятно, что они, возможно, ругаются или занимаются рэкетирством. «Докатились!», – вскрикнул Азиз в своем разуме и вновь только он услышал свои мысли. Одна из блатных схватила ученицу за волосы и что-то принялась шептать на ухо, вторая лишь довольно смеялась, а другие ученицы помладше даже и не пытались вмешаться. Отвратительная обида, презрение вновь заполняла душу мальчишки. Он не мог не питать к ним ненависть, ведь они будущие матери, женщины и любящие жены. Он сам убеждался, к чему такое приводит. Через минуту послышался яростный крик учительницы из окна и девчонки тут же разбежались. Прозвенел звонок, Азиз поспешил обратно в класс…

– После долго пути Сатылган все же прибыл поближе к фронту. Первым, что он услышал, был отдаленный гул взрывов, стрельбы, криков. Им выдали оружия, каски, десяток патронов и практически вытолкнули из набитого молодыми парнями грузовика. Не менее молодой сержант взял новоприбывших под командование, провел к окопам и провел десятисекундный инструктаж, приказав любой ценой держать линию обороны. Кого-то он оправил на минометы, кого-то за пулемет, а самому опытному выдал снайперскую винтовку. Им оказался твой прадедушка Сатылган. У советской армии не так было много оружия, пулеметов или тех же снайперских винтовок и его предупредили сразу, за потерю или порчу оружия расстрел.

Руки Сатылгана тряслись, его послали на возвышенную точку и сказали, чтобы он молился, чтобы немецкие минометы не задели его. Дали ему сухого пойка и отправили в путь, на одну опушку, откуда открывался хороший вид на близлежащую линию фронта. Он знал, как управляться с оружием, часто ходивший на охоту с братьями. Сатылган лег на землю, соорудил себе подобие шалаша и зарядил винтовку. На другой стороне от линии фронта свистели орудия минометов, строчили очереди пулеметов. Сержант показал наплечные нашивки немецких командиров, сержантов, минометчиков и приказал убивать лишь их – остальные пустая трата патронов. Снабжение не было налажено. Линия фронта страдала как от голода, так и от нехватки одежды, патронов. Благо была теплая, ясная весна.

– И что, прадедушка начал убивать одного за другим? – спросил Азиз нетерпеливо.

– Это далось ему не так легко, как он представлял. Когда он поймал в прицел одного молодого сержанта, который даже не подозревал, что его жизнь в руках молодого Кыргыза. Но все же ненависть к немецкому народу и долг о защите родине овладели над ним, и он нажал на курок. Слетела каска, а с ней и пол головы немецкого сержанта. Солдаты сразу же спрятались в окопах, началась паника. Сатылган не мог поверить, что вот так, одним нажатием пальца, он убил человека, разрушил чью-то жизнь, лишил родителей сына. Что-то неприятное и липкое, с отвращением проникло в душу. Но он поборол свои чувства и поклялся любым способ защищать родину и своих близких.

В глубине их окопов и дзотов затихли минометчики. Следующим оказался кто-то высоко чина, Сатылган не успел разобраться, как произвел смертельный выстрел. На поле боя наступила тишина. Твой прадедушка, спрятался и решил перевести дух и не дать себя опознать. Так наверное продлилось дня три-четыре, до того как Сатылган с небольшим диверсионным отрядом углубился в один из флангов противника, где провели практически неделю, выжидая прибытия полевого генерала. Выполнив задачу и вернувшись обратно к линии фронта, Сатылган и все кто был с ним, не узнали даже это место. Земля была изуродована дымящимися кратерами, некоторые окопы и бункера были разрушены. От полевого госпиталя практически ничего не осталось. Десятки раненых лежали на земле, корчась от боли, а единственный медик в крови и переломом руки мало что мог сделать. Сатылгана охватили дикий страх, тошнота и безумное отчаяние. Там царил полнейший хаос, крики и стоны умирающих солдат, отдаленные выстрелы, кое-где все еще взрывались падающие снаряды. А Сатылган лишь стоял как парализованный, наблюдая за этим ужасом, которого он, и представить, не мог. Повсюду лежали мертвые, изувеченные тела. Неподалеку, заметил солдата, который умоляюще тянул руку. Он хотел уже сорваться и помочь ему, но в ту же секунду увидел, что ниже пояса у него ничего не осталось. Сатылган лишь зажмурился, а в другую секунду увидел солдата уже мертвым, как его взгляд опустошено все еще глядит на него…

– Перестань ребенку такие страсти рассказывать, – донесся голос бабушки Азиза с кухни.

– Все в порядке, он должен знать, что там творилось. Он должен знать, за что воевал его прадед. И вот пройдя еще немного дальше, он смог разыскать еще живого сержанта и доложить о выполнении миссии. Но он лишь отмахнулся и сказал, что если мы не возьмем плацдарм, там за линией фронта, они просто их сметут. Также сообщил, что скоро прибудет подкрепление, и они пойдут в атаку. Это было их единственным шансом выжить. Сатылгану эта идея показалась самой стоящей, верной, ибо смерть за защиту родины была достойной.

Укрывшись в уцелевших окопах, они молились, чтобы вновь не повторился артобстрел. Через несколько часов томительного и ужасающего ожидания приехали шесть грузовиков, набитыми солдатами, вооружениями, едой, патронами и спиртом. Сатылган обрадовался, видя, как выпрыгивают солдаты, готовые вступить в бой. Их было довольно большое количество и возможно они бы смогли взять плацдарм, если бы дым не развеялся и выжившие солдаты не увидели, что к ним идут практически дети, лет пятнадцати – шестнадцати, с оружием в руках. Их было преимущественно больше, чем тех, кто подошел позже, старые закаленные бойцы. И вот тогда Сатылган понял, что мысль это уже не такая хорошая, ведь как они могут посылать в бой детей?!

– Сержант?! Что это такое? – попытался уже возразить Сатылган, как тот с ужасом просто покачал головой, сглотнул слюну. Подошедший капрал, сказал, что это штрафники, и они первыми пойдут на взятие плацдарма, иначе их просто расстреляют, по приказу Сталина.

– Не пропадать же таким ребятам, пусть искупят вину перед своей родиной, перед Сталином! – заявил капрал, отдал честь и грузовики, выгрузив все до последней коробки, уехали. И всего через час, поев и выпив спирта для храбрости, солдаты выстроились и ждали сигнала сержанта. Прозвучал выстрел, снайпер снял пулеметчика, а затем еще одного и в эту же секунду, сержант прокричал:

– За Родину! За Сталина! Ура!

– Ура! – с рокотом подхватили солдаты и ринулись в бой. Вот так Сатылган попал в первый настоящий бой. Впереди, как и полагалось, бежали дети. Послышался свист минометов. Отступать было некуда. Первый взрыв неподалеку, сбил с ног. В ушах отдалась адская боль, звон был просто оглушительным. Голова кружилась, но он схватил ружье и ринулся за остальными, краем глаза увидев части молодого парня, вернее то, что от него осталось. Тошнота подкатилась лишь на секунду, но он не обратил на этого внимание, так как его звон проходил, и на его смену доносились грозные очереди пулемета. Дети и не думали останавливаться. Сатылган видел, как пули просто прошивают насквозь их тела, кромсают плоть, пробивают каски, как они один за другим падали без единого всхлипа, словно нечто неживое. Просвистела пуля, пулемет на время затих. Солдаты вскрикнули и ринулись быстрее. Шальная пуля снесла голову бегущему рядом молодому парню. Сатылган даже не успел опомниться, как еще одна убила впереди бегущего мальчика. Снаряды все ближе и ближе воротили землю и один из таких снарядов, разорвался совсем рядом с твоим прадедушкой. Потом гул, звон и тишина накрыли его и последним, что он увидел, как люди погибали один за другим, и казалось, что если он закроет глаза, все просто погибнут. И на этом он потерял сознание…

– И что же было дальше? – Азиз взволнованно глядел на дедушку, но тот лишь улыбнулся, – что, опять расскажешь в следующий раз?

– Да. Ты пока поешь. Обещаю, не успеешь оглянуться и вновь услышишь мой рассказ. Я скоро к вам приду. Надеюсь, дочка обрадуется, – сказал дедушка, то ли самому себе, то ли Азизу.

– Подустал я внучок, что-то, – сказал дедушка, с трудом поднявшись со стула и хромая, зашагал к себе в комнату. Азиз принялся поедать бабушкины вкусности…

Родители Азиза, продолжали вести свои раздельные жизни друг от друга. Айнагуль общалась с разными мужчинами, находила в этом общение то, что ей не хватало. Иногда подобные знакомства заканчивались интимными связями. Она считала себя свободной женщиной, ведь муж давно не предъявлял никаких претензий, не спрашивал, где она пропадает, они стали почти чужими людьми, которых объединяли две вещи – дети и кольца; хотя их, они уже не носили, а с детьми даже не удосуживались поговорить, как это должны делать родители.

Азамат в сорок два года разъезжал на Лексусе, расхаживал в дорогих костюмах, тайком от жены и детей, купил дом за чертой Бишкека. Он получал все то, что хотел обрести. Он, наконец, получал от жизни удовольствие, ведь он жаждал этого, как ничто другое. Но одним днем, с трудом вернувшись, домой, дети застали его в диком ужасе, в крови, с разодранной одеждой. Вот так он впервые встретился с людьми, кто не хотел вести бизнес, кто не знал, что это за понятие. На следующий день, Азамат кое-кому позвонил, прикрыл дверь своей комнаты, устроенной под кабинет и начал вести беседу:

– Чтобы я больше не слышал о них ни звука, ничего. Сделай так, будто их и не было. Я тебе заплачу вдвойне, чем обещал. Они украли мой Лексус, избили, так пусть они же ответят, раз не умеют вести бизнес. Я их предупреждал. Что? Да, я хочу, чтобы ты это сделал, как можно быстрее! И смотри не оставь никаких следов! Все, позвонишь, как выполнишь! – он устало рухнул на кожаное кресло, закурил и налил себе виски, о чем-то задумавшись. Азиз на цыпочках отошел от двери, направившись обратно в свою комнату. Он слышал все до единого слова и страх заставлял колотиться его сердце. Обняв свою сестренку, он сказал, что все будет хорошо, хотя она и не понимала, что с ним. Вот так и продолжались их жизни…

Теперь Азиз понимал больше, каким стал его отец, чем он занимался. Он просто боялся даже узнавать что-то еще похуже, ведь тогда Азиз просто его возненавидит. Он хотел бы верить, в то, что ему пятнадцать лет и внимание отца уже не нужно, что он сам уже мужчина, способный позаботится о своей семье, а точнее о сестренке. С одной стороны это было так, с другой – ложь самому себе. Он казался сильным только для своей сестренки, ведь без нее он был бы никем. И все его сознательные годы, он копил и терпел эту боль, что он не проводит с отцом время, не ходит на рыбалку, в походы, не играет в футбол, не делает ничего вообще вместе, кроме того как есть за одним столом. И то, в последнее время, это практически невозможно. Он до боли во всем сознании и в сердце ненавидел разговоры одноклассников о том, как они провели свои весенние каникулы с родными, в кругу дружной и любимой семьи. Как только кто-то начинал разговор, Азиза начинало трясти, проступал холодный пот, смешанный с горечью в горле и колючей болью в сердце. Он часто он покидал класс или выходил на улицу, подышать свежим воздухом, окунутся в желанную тишину, стерпеть, чтобы не полились слезы; он их некому не показывал.

Когда школа заканчивалась, он шел как обычно к дедушке за очередной порцией рассказов о войне. Она его почему-то тянула по непонятным ему причинам. Но сегодня он решил просто погулять в своем гордом одиночество. Хотя порой, оно было тоже невыносимым – напоминало, что в его подростковой жизни все паршиво. Но, тем не менее, он шел, шаркая по пыльным улицам Бишкека. День канул за полдень. Солнце неохотно принялось сползать по небосклону к западу, унося с собой и свет. Весенняя пора тоже клонилась вслед за солнцем, уступая место наступающему лету. Азиз не любил эту пору жары, ничего не деланья и полного одиночества, хоть и сестренка все же была рядом намного чаще. Но она не могла заменить ему ни необходимого для человека общения, ни любящего отца, который не стремится провести со своим сыном время, ни друзей.

Азиз шел и наблюдал за этим жестоким и чертовски несправедливым миром. «Родителей не выбирают», – это выражение он узнал, наверное, первее всех других. Но почему именно так началась его жизнь, почему именно так прошло его детство и проходит пора юношества? Почему он не улыбается? Не заглядывается и не стесняется первых отношений с девочками? А ведь он безумно хотел всего этого – нормальной, спокойной жизни, где каждый день лишь просто день, а не целых двадцать четыре часа сражения со своими демонами в душе. И в сражениях он с каждым днем теряет частичку себя. Выбросив подобные мысли, картины из своего разума, он взглянул на простирающуюся дорогу, вслушался в шум проезжающих машин, в движение жизни, в шаги прохожих людей. Город незаметно украшался, вдоль дорог уже давно стояли ограды, соблюдающие непроизвольные места переходов через дорогу. Хотя люди и с ними как-то умудрялись переходить дорогу везде, но не на зебре. Феномен! Люди же его иногда поражали своим упрямством и нетерпеливостью. На дорогах, на аллеях их было довольно много, все возвращались с работы или же выходили на прогулку. Люди были разные: кыргызы, русские, корейцы, узбеки, афро-американцы и другие, но для Азиза они все были равными людьми, просто людьми. Он никогда не задумывался о разделении человека по его национальности, цвете глаз и кожи, вероисповедания или по каким либо еще ему неизвестным факторам и признакам. Он глядел на всех одинаково, что не мог сказать о других людях. Когда Азиз шел по улицам подобному этому случаю, то обязательно наблюдал за поведением и жизнью других людей. И первое, что он замечал это их взгляды друг на друга – то пустеющее безразличные, то презрено негативные. Хоть и в Кыргызстане живет много иностранцев, люди другой национальности – их всех объединяло лишь гражданство по паспорту и все. Азиз не видел ни дружбы, ни единомыслия, ни патриотизма, ни доверия к государству. Он, конечно, не знает, откуда у него появились такие ощущения, но вполне возможно, события которые происходили за последние годы, дали это уже понять не только пятнадцатилетним детям.

Впереди шли старшеклассники, которые уже радовались окончанием экзаменов и школы, смеясь, сквернословя на всю улицу, распивая пиво. А рядом шли девушки их же возраста и вели себя ничуть не лучше, в коротких юбочках и блузочках. И подуй ветер, поднимая юбки, они только бы покраснев, рассмеялись. «Неужели я стану таким же как эти парни через пару лет?» – эта мысль пришла сама по себе, но стоило ему отвернуться, как увидел пожилого старца, что схватившись за ограду, сидел и плакал. Азиз встревожено, но молча подошел к нему и увидел старую рубашку, обвешанную орденами, за заслуги во Второй Мировой войне, о которой как раз рассказывает дедушка.

– Что с Вами случилось? – спросил Азиз, не зная, как же ему помочь.

– Все хорошо, все хорошо, – ответил старец, поднялся при помощи мальчишки и, утерев слезы, похромал в обратном направлении. Азиз глянул на прошедших старшеклассников, которые даже и ухом не повели, а потом перевел взгляд на уходящего старика. «Может он заплакал из-за того, что осознал, что зря прошел этот Ад, видя такую молодежь, видя такую жизнь вокруг. Ему наверное было больно, что вот за Это, он и сражался», – подумал Азиз, тяжело вздохнув. Сразу же мир в его глазах посерел, стал холоднее и жестче. Он в последний раз взглянул в сторону ветерана войны, почувствовал боль в душе, вздохнул и отправился домой…

Дома уже ждали дедушка, мама и сестренка. Он обрадовался встрече, обнял дедушку, поцеловал сестренку, молча, взглянул на маму.

– Как прошел день в школе? Ты что-то сегодня поздно, – спросил дедушка.

– Да, опять шатался, где попало? – подхватила мама, готовя ужин. Азиз промолчал, переоделся, защекотал сестренку до слез, а потом начал бегать по квартире от нее. Пока дети веселились, Талант подошел к Айнагуль, попытался расспросить ее о делах, о жизни, но она все также была холодна и еще больше отстраненнее, отвечала лишь, чтобы ее отец успокоился и больше не задавал обременяющих вопросов.

– Ты не должна так обращаться с Азизом, он вполне уже взрослый, может за себя постоять. Если ему нравится гулять, пусть гуляет, – сказал Талант.

– Папа, позволь это мне решать. Ему надо делать уроки, смотреть за сестренкой, помогать ей, а не бродить черт знает, где или с кем, – отрезала Айнагуль.

– К твоему сведению, у него нет друзей, с кем он мог бы гулять, – фыркнул отец.

– Значит тем лучше. Будет раньше возвращаться со школы, – она даже не забеспокоилось, тем, что у него до сих пор нет друзей. Да ей даже в голову не пришло, хорошо ли это плохо. Ведь она, как и его отец, никогда с ним не разговаривали на такие темы как дружба, девочки, плохое и хорошее. Азизу приходилось понимать и постигать все самому, но вот в дружбе Азиз не видел перспектив – он бы не вынес ребят, которые не похожи на него. Он бы не вынес этого из-за зависти, обиды или напоминания того, что его жизнь паршива. А на счет девочек, то это отдельная больная тема Азиза – они просто были ему не симпатичны душевно. Возможно, он был единственным подростком в его возрасте, кто искал душевную симпатию. Хотя другой симпатии он еще не испытывал.

– Дети пора ужинать! – все уселись за столом, Азамата как всегда не было, а Талант даже и не собирался о нем спрашивать, так как с самого брака с его дочерью, он его недолюбливал. Азиз с Дамирой уже приступили кушать, а Айнагуль все избегала отцовских просьб, сесть и спокойно с ними покушать. Дедушка Азиза вновь почувствовал ту боль и разочарование, как в тот день, когда его собственная дочь почти спровадила его из дома.

– Азиз, хочешь продолжение рассказа? – спросил улыбнувшись дедушка. Азиз подпрыгнул от радости, и они направились в детскую комнату. Дамира поглядев на маму, которая в свои тридцать восемь лет посерела, выглядела старше своего возраста, но, еще не растеряла женскую соблазнительность.

– Мам, давай помогу тебе, – сказала Дамира, подхватила тарелки и отнесла на кухню, в раковину. Затем еще одни, но споткнувшись в спешке, Дамира разбила самые любимые мамины тарелки.

– Ах! Ты что наделала?! – вскрикнула мама, замахнувшись. Ее глаза вспыхнули злостью. Дамира испугалась, заплакала и вбежала в детскую. В ту же секунду, дедушка выбежал на кухню, гневно взглянув на свою дочь.

– Ты что?! Она же случайно! Как ты смеешь поднимать руку на свою дочь?! Если бы она разбила еще несколько тарелок, ты бы ее точно ударила?! Айнагуль! – взревел отец.

– Папа! Это был мой любимый сервиз для гостей! И не кричи на меня!

– Что с тобой?! Ты готова ударить дочь за то, что она разбила твой сервиз? Я тебя не узнаю, дочка! Ты разочаровываешь меня с каждым днем. Может мне больше не появляться в этом доме, ведь так ты выказываешь свое недовольство – игнорированием?

– А какая я должна была стать?! Я всю жизнь слушала ваши желания, пыталась вам угодить! Вы вечно упрекали меня в том, что я ничего не делаю, а если делаю, то неправильно! Вышла замуж, думала, что это вы хоть как-то оцените, но нет же! Вы не перестали упрекать меня и вмешиваться в мою уже личную жизнь! И вот ты снова учишь меня как мне жить! Довольно! – сорвалась Айнагуль. Азиз захлопнул дверь, обнял сестренку, которая все еще шмыгала носом, прижал ее крепче к себе:

– Все будет хорошо, просто закрой ушки и не слушай их. Все будет хорошо, – он, успокаивая Дамиру, со всех сил держался, чтобы не заплакать. Вновь крики, шум ссоры начали впиваться ему в душу, пробуждая все детские страхи, обиды и воспоминания. Он вновь затрясся от нестерпимой боли, слезы наворотились на глаза. Азиз пытался не слушать крики, которые внезапно затихли, а потом послышался глухой стук, будто что-то упало на пол, а затем и мамин испуганный вскрик, какого он никогда не слышал. Выскочив из комнаты, Азиз увидел испуганный мамин взгляд и дедушку на полу.

– Деда!!!

Светлая палата. Противный для Азиза запах лекарств. Он все безотрывно глядел через окно на дедушку, к которому были подсоединены различные трубки, ждал, когда же он очнется. Мама разговаривала с доктором, а Дамира с грустными глазами сидела в коридоре и глядела то на брата, то на маму, поправляя свои каштановые волнистые волосы.

– Что с дедушкой?! – спросил Азиз нетерпеливо, подбежав к маме. Она лишь вздохнула, уселась рядом с дочкой и ответила:

– Инфаркт. Это когда сердце… останавливается.

– Дедушка поправится или…? – Азиз осекся, сглотнул вставший в горле ком горечи. Мама лишь удрученно пожала плечами, отвела взгляд от печальных глаз своего сына. Дамира была еще маленькой, чтобы сразу осознать, что случилось с ее дедушкой. Но всего после нескольких мучительных для Азиза часов, дедушка пришел в сознание и захотел поговорить с внуком. Медсестра неохотно разрешила.

– Как вы, дедушка?

– Все хорошо. Это пустяки. Давай расскажу тебе дальше, я ведь обещал тебе продолжение и обещал своему отцу, что правнуки будут знать, за что он воевал и что такое долг перед родиной, любовь к ней, – Азиз понимающе кивнул и внимательно приготовился слушать, усевшись удобнее на стул.

– Сатылган очнулся. Земля была покрыта засохшей кровью, разворочена взрывами. С трудом поднявшись на ноги, он оглянулся. На поле боя затянулась такая тишина, будто еще пару часов назад здесь не было хаоса, который молниеносно уносил хрупкие жизни солдат. Единственным и самым ужасным этому напоминанием были груды тел, увеченных, разорванных, расстрелянных насквозь. Сатылган при виде застывших эмоций на лицах умерших, пришел в неописуемый ужас и шок. В воздухе витал аромат смерти, насыщенный запахом крови, внутренностей, пороха и дыма. Он обступал, перешагивал через все еще теплые трупы с подступающей тошнотой. Руки тряслись, а ноги совсем не держали, но он все тащил за собой снайперскую винтовку. Он надеялся, что Советская Армия прорвала оборону и захватила плацдарм. Впереди немецкая огневая линия была уничтожена, дальше были лишь руины. Сатылган собрав все силы, пустился пешком к месту, где они должны были разбить временный лагерь и чем ближе он подходил, легкость и радость развеивала все его страхи и сомнения. Наши взяли плацдарм!

Но стоило ему войти в маленький лагерь, то понял, что выживших очень мало. От двухсот человек, осталось всего десяток, и то раненые, измученные и подавленные, возможно в первый раз вступив в настоящий бой. Сатылган оглядел оставшихся и не заметил ни одного ребенка, что бежали впереди всех. Вдобавок к тошноте, шоку и липкому, мерзкому страху, ворвались ужас и боль. «Кто же мог посметь отправить беззащитных, совсем еще ребят на фронт, просто как пушечное мясо. Они ведь даже ничего толком не увидели в своей жизни, как моментально перестали существовать» – в душе, его слова подняли бури душевной боли и сомнений. «А как бы я поступил, если бы знал, что от каждой жизни зависит сотни других? Как бы поступил, если этими жертвами, мы смогли отбить у фашистов хоть какой-то кусок нашей земли и приблизится на один шаг к защите нашей родины, семей, женщин и совсем малых детей?» – другие мысли завели его в тупик. Он действительно не знал, будь он на месте тех, кто принял и отдал такие приказы.

Протянулось еще мучительно длительное время. Фашистская армия то отступала, то вновь захватывала Советские земли. Их план «Блицкриг» – молниеносная война стал срываться, как последние пожелтевшие листья осенью. Теперь они попытались, взять техникой и вооружением. Сатылган отправился с другими войсками на самый фронт. В самое пекло, туда, откуда, пожалуй, еще никто не возвращался, – Азиз услышав эти слова, вздрогнул.

– Может, я продолжу позже, а то что-то не по себе стало, – сказал дедушка, глубоко, вздохнув. Азиз одобрительно закивал, чмокнул дедушку и выскочил из палаты. Да и мама уже устала ждать. Она зашла в палату, пожелала отцу, чтобы тот поправлялся, попрощалась и потянула за собой детей. Хотя Азиз шел от нее поодаль, держался сестренки…

***

Семнадцатый день рожденья Азиза прошел немного не так как обычно, именно с этого возраста в нем начались изменения, которые чувствовал и сам Азиз…

Ужин в кругу семьи, да и еще бабушка с дедушкой пришли. Все поздравляли, целовали Азиза, дарили всякие безделушки; для него большинство подарков были именно такими. Но он был безумно рад видеть во здравии дедушку, бабушку, родителей, которые старались казаться не чужими и сестренку, которая безумно радовалась за брата. Она тоже изменилась за это время. В свои двенадцать лет, она стало более женственной, требующей больше внимания и капризной. Азиза это не пугало – он ее любил, такой, какой она была – его маленькой сестренкой.

Снежный январь полноправно и слаженно руководил погодой, как ловкий дирижер. Бушевала метель, накрывая снегом деревья, дома, заметая дороги, окутывая улицы в белоснежное, кристально чистое покрывало. День рождения оказался для Азиза обычным праздником, да и прошедший Новый Год не вселил в него радости или восторга. Для него это были обычные праздники. Может потому что, родители относились к таким вещам безразлично и не разделяли радость или важность этих праздников. А пока учеба шла своим ходом, Дамира продолжала добиваться успехов в ней, а Азиз заканчивал десятый класс, все также не находя ничего общего в своих ровесниках. И в обычный зимний день, когда он увидел плачущую сестренку позади школы, он испугался, подскочил к ней.

– Что случилось Мира? – он любил ее так называть, а она лишь отвернулась, поспешно вытирая слезы.

– Ты же знаешь, что ты можешь все рассказать. Отчего плачешь? – он обнял ее, начал гладить по голове. Она все продолжала молчать и это, действительно волновало Азиза. Он глянул ей в красные глаза и увидел ссадину на лице.

– Что это такое?! – Дамира отвернулась и вновь заплакала.

– Ответь, Дамира! Тебя кто-то ударил?! – Азиз нахмурил брови, в глазах блеснула дикая ярость и ее сестренка испугалась, выпалив лишь имя мальчика, который это сделал. В ту же секунду Азиз сорвался, даже ничего не дослушав. Его сердце колотилось от злости, обиды за свою сестренку и мести. Он бежал по школе, в ярости рыская взглядом в поиске этого мальчишки, который к тому же был старше Дамиры на три года. Проходящие школьники сторонились Азиза, так как его взор был направлен на нужного мальчишку. В следующий миг, мальчишка не успел даже увидеть Азиза, как тут же был сбит ногой в грудь. Девочки ахнули, мальчишки лишь с интересом бросились к драке. Но это была не драка. Азиз со всей яростью, жестокостью просто избивал мальчишку, таскал его по полу, швырял в стену и безжалостно лупил в челюсть. И как только мальчишки поняли, что это не просто подростковая разборка, они кинулись оттаскивать Азиза, но первый кто дотронулся до него, получил в нос. Только подоспевшие старшеклассники, смогли оттащить Азиза, и с трудом его успокоить.

– Еще раз тронешь мою сестренку, ты больше не ни к кому даже и прикоснутся, не сможешь! Я тебя найду и оторву твои гребанные руки!

Мальчишка не мог даже подняться. Все лицо было в крови, нос разбит, по полу растекалась темная кровь. Другие ученики просто застыли в страхе…

С этого дня, все, включая даже старшеклассников, обходили стороной Азиза и его сестренку. Правда, на этом ничего не закончилось, конечно, тот мальчишка даже боялся взглянуть на Дамиру, пролежав несколько месяцев в больнице с сотрясением мозга и переломами, поэтому директор и завуч, просто так это не оставили. Азиза поставили на учет в местном РОВД, пригрозились, что исключат из школы, если он подобное натворит. Мама же конечно наругала Азиза, но он пропустил все это мимо ушей, осознавая, что он поступил как никогда правильно, что никто не смеет трогать его сестренку. А что касается отношений между ними, то они изменились. Дамира была, конечно, благодарна, что он постоял за нее, но была опечалена тем фактом, что на нее смотрели теперь точно также как и на брата, как на изгнанника. Правда, немного времени спустя, подружки все же хвалили ее брата, желали точно такого, даже некоторые успели уже влюбиться в него. Так что, Дамира извинилась перед ним и еще раз поблагодарила, добавив что «лучшего брата просто и желать нельзя»…

В февральские холодные ночи, Азиз частенько не спал. Его беспокоили изменения в себе. Он чувствовал, что внутри, будто все кардинально меняется. И недавнее проявление жестокости и ярости было тому доказательством. Хотя он успокаивался тем, что защищал своих родных. Его отношение к миру, к людям перетекало в некую презрительную отстраненность, а в душу просачивалось противное горькое ощущение, вселяя сомнения в парня. Порой возникала безотчетная ярость, он мог идти по дороге и внезапно на что-то разозлится, начать ругаться про себя и при этом всегда возникало чувство, что нечто покидает его тело. Это было ощутимым и волнительным, хотя он не знал, что это и к чему это приведет, лишь сжимая кулаки и стискивая зубы от очередного наплыва безотчетных эмоций…

А время вновь начало свой быстрый полет, до тех пор, когда Азиз пришел домой и застал дома милиционеров, волнующуюся маму и ничего не понимающую сестренку. Вот тогда оно остановилось, а секунды растянулись в часы и он узнал, что его отца обвинили в убийстве, в контрабанде и во взятках на должностном посту. Не успела семья осознать то, что натворил их отец, судья приговорил его виновным только по одному обвинению – двойное убийство, и осудил его на двадцать лет тюремного заключения. Впервые, Азиз, увидел глаза отца, сожалеющие и виноватые. Впервые Айнагуль переживала за него, поддерживала и ни в чем его не обвиняла, ей было просто обидно и больно, что она больше не увидит Азамата. Дочка плакала, обняв брата, а мама пыталась ее утешить. Милиционеры, взяв под стражу, увели Азамата, судья стукнул судебным молотком и все стали расходиться. Вот так в их семье произошли трагические перемены…

Азиз не переживал о том, что отца он не увидит двадцать лет, он уже привык не видеть его целыми днями дома, привык к отсутствию внимания. Он просто привык, что его просто не было. Так для Азиза было легче всего. Мама иногда задумывалась о чем-то, хотя и это Азиза особо не тревожило. А сестренка погрустив, вроде смирилась с этим фактом и продолжала отдаваться учебе. Азиз закончив десятый класс, успел устроиться на работу, чтобы скоротать очередное унылое и жаркое лето. Дедушка и бабушкой уехали на озеро Иссык-Куль, поэтому Азизу стало еще невыносимее от скуки и одиночества. Он уже скучал по дедушкиным рассказам, о том, как Сатылган уже закалился в бою и на носу был 1943 год. Это последнее что помнил Азиз.

Работа официанта, к его удивлению была приятна. Она смогла, наконец, отвлечь его от странных мыслей, от безотчетно возникающих эмоций. В ресторане среди коллектива никто не считал его каким-то странным, он успел найти знакомых, хоть они и были старше его. Наконец-то он увидел в них что-то общее, интересное, да и они не были против его компании. Азиз начал чувствовать, что такое общество, что такое общение. Хотя для него в первые недели, это казалось странным, неизведанным и немного диким. Ведь он погружался в совсем другие миры, привычки и устои. Ему приходилось к чему-то привыкать, отчего-то отвыкать. Но Азиз был этому рад. Следующим радостным для него событием было то, что он со всем рабочим коллективом переезжал на озеро, их шеф открыл и там новое заведение. И первым же делом, когда они приехали, Азиз попросил выходной и навестил дедушку с бабушкой. Они были рады его видеть.

– Дедуль, у меня совсем мало времени, я уже соскучился по вашим рассказам. Начинай, только менее подробно. Я хочу узнать, как ваш отец прошел войну и смог выполнить свой долг.

– Хорошо, хорошо, – засмеялся дедушка от такого юного задора и нетерпения, – и так Сатылган побывав во множестве боях, получив даже ранения, все продолжал выполнять свой долг, хотя мог получить выписку на лечение и полгода отлежаться в больнице. Но он этого не сделал и всего через месяц присоединился к своему отряду. Война была в самом разгаре. На дворе был 1943 год, а Сатылган сумел попасть в десантные войска и таким образом его закинули в глубину Советских границ, где велись самые ожесточенные бои с немецкой армией. В долгие перелеты, он частенько задумывался, почему же он все еще жив, ведь он побывал в разных отрядах и большинство из своих знакомых он терял на своих глазах. Он за свое время на войне повидал несметное количество смертей и от этого, он просто свыкся с таким близким контактом. Ведь в каждом бою, он чувствовал Ее холодное дыхание, ее шепот и даже костлявые пальцы, скользящие по его телу. Но она его больше не пугала, хоть он ее видел совсем рядом – то прошипит пуля, которая пробьет бегущему позади солдату каску, то подорвавшийся солдат на мине, где Сатылган только что пробежал. Часто задавал Аллаху вопрос, почему не он, почему он до сих пор несет оружие, сражается за родину, все еще бежит по этой земле, выкрикивая слова «За Сталина, за Советский союз!». Ответа он не знал, лишь чувствуя, что Всевышний рядом с ним и во всем его оберегает. Поэтому участвуя в боях, он проявлял безумную храбрость и невероятные заслуги.

Следующую зиму его отряд, да и все кто был на фронте, голодали и чуть не замерзли от холода. Немцы практически окружили их кольцом, но не пытались брать город штурмом. Это было самое трудное время для Сатылгана, но он верил, что Аллах ему поможет, так и случилось. Он и большинство из его отряда, смогли пережить блокаду и вырваться из кольца, отступив под гул Советской артиллерии.

Так и наступил 1944 год, когда приближалось время, что война скоро закончится. Или падет Советский союз или фашистская армия все-таки будет разгромлена. Хорошей новостью было открытие Второго Фронта Соединенными Штатами Америки. Многие верили, что с ними они одержат победу. Хотя с этой новостью Советскому союзу не стало легче. Америка начала войну с Японией. Вот так и продолжалась жестокая, Вторая Мировая война, – на этом дедушка закончил рассказ, Азиз поблагодарив, отправился вновь на работу…

Давненько он не был на озере. Он стоял в глухой тишине. Вода мирно сверкала в лунном свете. Азиз любовался чарующей ночной красотой и отдыхал в этой тишине. Пока не увидел одинокий силуэт, идущий по пирсу, в одиноком свете ламп. Это была девушка, о чем-то думавшая. Ее походка казалось легкой, изящной и медленной, будто в каждом шаге таился определенный смысл. Азиз наблюдал за ней, скрытый в ночной темноте и она так его не увидела, а он успел запечатлеть ее лицо, что вряд ли когда забудет. Она его чем-то тронула и на душе, начали возникать странные, волнительные ощущения. Отвернувшись, он взглянул на луну, но все еще видел перед глазами ее образ, ее задумчивое и милое личико. Впервые девушка смогла остаться в его голове до следующего утра, впервые ее образ и не собирался покидать его памяти и впервые Азиз захотел познакомиться с ней.

Днем, когда он делал свою обычную работу, принимал заказы, он вновь становился самим собой – серьезным, немного хмуроватым семнадцатилетним подростком, выглядевшим старше своего возраста. Но очередной незаурядный стол с клиентами, нарушил и порядок работы и его самого, словно поселил в нем неразбериху и смятение. Перед ним сидела девушка с пирса, по-видимому, со своими родителями. Он просто не сводил с нее глаз, держа в руке меню. Она и вправду оказалось такой милой, стеснительной временами, обладающей потрясающими глазами, в которых Азиз мог увидеть душевную красоту, доброту и искренность. Они смотрели друг другу в глаза. У него возникло такое чувство, будто в них отражается улыбка и приветствие, хоть на лице отразился багровый румянец.

– Эм… а можно меню? – вот, наконец, ее мама нарушила это любование и в эту же секунду, Азиз испугался, разволновался и застеснялся, понимая что повел себя как последний идиот. Девушка отвела взгляд, улыбнулась, наткнулась на довольный отцовский взор. Азиз выхватил блокнотик с ручкой и принял их заказ.

– Ну, ты и даешь, – засмеялся знакомый официант, увидевший произошедшее. Сердце Азиза яростно колотилось до самой кухни, куда он отдал заказ, даже жар от плит не смог сравнится с тем пламенем, который окатывал все его тело. Встав неподалеку барной стойки, он поглядывал в сторону той девушки, наблюдал за ней, пытался проникнуть в ее мир, понять. Но это казалось настолько невозможной идеей, что он ничего просто не мог сказать о ней, кроме того, что она прекрасна и мила. Возможно, она была старше его на два или три года. Даже этот факт казался для него лишь сущим пустяком. Но вот прозвенел колокольчик на кухне, Азиз и не заметил, как пролетели двадцать минут любование незнакомой девушкой. Он взял заказ, набрался стойкости, взял себя в руки, поймав себя на мысли, что она обычная девушка, каких он видел множество, раз и в ней ничего особенного нет, направился к их столу:

– Спасибо, – сказала она полушепотом, стеснительно, но с улыбкой, которая ворвалась в его душу, как первые солнечные лучи после долгой дремоты. «Черт! Какая же она обычная?!» – вскрикнул в своем разуме Азиз, лишь кивнув ей в ответ. Нечто непонятное творилось в его душе, он поклялся больше никогда к ней не приближаться. Полнейшая неразбериха, безотчетные чувства страха, волнения, стеснения и бешено колотящегося сердца просто не покидали его тела. Все его мысли, принципы, идеи и взгляды на этот мир, просто трещали по швам. Возникало такое чувство, что еще секунду и все что он знал, просто канет в небытие, что эта девушка своей милой внешностью и глубокой душевной красотой просто-напросто ворвется в его Мир и снесет его порядок, как огромная голубая волна. И когда рабочий день закончился первым же делом он прошел на пирс, встал у его перил и долго глядел в темную пучину озера. Оно его успокаивало, а темная бездна жадно проглатывала все его переживания и мысли, расставляя вещи на свои места. Вскоре и потрясающий
закат усладил его взгляд. Азиз выдохнул странную моральную усталость, расслабленно повис на перилах, глядя, как над озером опускается сумрак.

Его полет мыслей, спокойный стук сердца разрушили чьи-то медленные и легкие шаги. Он прислушался, они приближались, но в следующий момент остановились.

– Я уже ухожу, – промолвил Азиз, не оборачиваясь.

– Что Вы, оставайтесь, – в душе вмиг наступил знакомый хаос. Сердце вновь бешено заколотилось, услышав этот стеснительно-мягкий голос. Он обернулся, впившись одной рукой в перила, будто она могла удержать его душу, которая пыталась вырваться из тела и скрыться с этого пирса, чтобы не сгорать от стыда и стеснения. И от ее смертельно чарующего взгляда.

– Я люблю здесь постоять, поразмыслить. Озеро поздним вечером или ночью покоряет меня больше чем днем, – сказала она, подойдя к перилам, стараясь не глядеть на Азиза. Душа Азиза успокаивалась, сердце все тише отбивало гул в голове, а ее мягкий голос проникал в самое сердце, растекаясь теплом в теле.

– Ночью можно увидеть его настоящую красоту, наедине с луной, ветром и природой, когда нет на пляже людей, когда солнце так безжалостно не жарит, когда ты остаешься наедине со своими мыслями и озером, – она украдкой взглянула на него, на шумящую воду под пирсом. Азиз хоть всю ночь молчал и слушал бы ее, радовался ее улыбкой, любовался совершенными чертами ее лица, и как уголки губ мило поднимаются в стеснительной улыбке, как ее темные волосы развиваются от ветра.

— Азиз… меня зовут Азиз, – опомнился он, когда понял, что тишина становится все напряженнее и неуместнее. Она взглянула прямо ему в глаза, улыбнулась и не спеша ответила:

– Гульназ. Вы же работаете в ресторане? – «ну вот она и спросила это. Вот я дурак, как же так мог сглупить», – Азиз кивнул и с этими мыслями лишь покраснел, немного отвел глаза. К счастью, она не заметила этого.

– Рад знакомству, – ответил он, взглянув на пробивающуюся луну сквозь облака. Ночь казалась необычной, таинственной и необъяснимой, как и тот факт, что Гульназ стояла рядом с Азизом и стеснительно ему улыбалась, поглядывая куда-то в темноту, где колыхалось озеро.

— Взаимно, – ответила она, поджав губки.

– Мы сначала в городе работали. Потом перебрались сюда. А вы насколько еще здесь?

– Еще три дня, – Азизу послышались грустные нотки в ее интонации.

– Мало?

– Нет, хватает, чтобы отдохнуть, – промолвила она, втянув полной грудью солоноватый воздух.

– А отчего тогда грустите? – спросил Азиз, обострив все свои чувства так, словно готов был прочитать любую эмоцию, услышать любой вздох или прочитать что угодно в ее глазах. И у него это получилось. Гульназ тяжело вздохнула. Ее глаза забегали в поиске чего-то в памяти, но это у нее не получалось. Она хотела что-то сказать, но лишь пожала плечами и вновь уставилась в темную бездну. Теперь на ее лице не было ни застенчивой улыбки, ни радости, ни жизни в глазах.

– Знаешь, иногда пугает то, что ты замечаешь, остановившись, будто все становится громче, серее и страшнее. Остановившись, ты чувствуешь, что обычную жизнь пронизывают сотни иголок чего-то темного, мерзкого и негативного. Как только ты встал, у тебя возникает чувство, что ты не сможешь совладать с этим движением, что уносит всех на своих крыльях. Пугает то, что именно в нем ты не замечаешь то, что творится вокруг тебя. Твои мысли занимаются проблемами, целями, желаниями и ты сосредотачиваешься только на них. Но стоит остановиться, как чувствуешь, что к тебе подбирается это Нечто – холодное, плохое, устрашающее, – она вздохнула, покачала головой, думая, что он ее совсем не понимает. «Ему же всего семнадцать или восемнадцать лет, зачем я ему все это говорю?» – подумала она, выпрямившись, собравшись вновь с силами.

– Да, пугаешься, что эта суета делает тебя слепым… – но он ее прекрасно понял и это, словно подкосило ее. Вновь ее покинули все силы, вновь она оперлась о перила и перевела дух от накатившихся чувств.

– Я, порой не знаю, что делать. Остановится или продолжать жить в суете? Ведь если я остановлюсь, то боюсь чего-то не успеть. Остановившись, я чувствую что слабею, словно становлюсь уязвимой для того, чем одержимы большинство людей – злобой, алчностью, завистью. Когда я еще училась в школе, такого не было. Или… я просто этого не замечала. А если я продолжу жить в суете, я боюсь упустить то самое главное женское счастье, семью, любовь, – сказала она и не могла поверить самой себе, что рассказывает это, по сути, незнакомому человеку. Прикусив губу, она вновь стеснительно улыбнулась, украдкой подняла на Азиза глаза, отвернулась.

– Я понимаю вас. Порой и я устаю от всего этого – от безразличия людей, от их душевной пустоты, от отсутствия в них жалости, сочувствия, сопереживания и самое главное – желание помощи, – сказал Азиз презрительно, прокручивая в памяти картины всего, что горьким сожалением и болью отпечаталось в его разуме. Ветерана войны, о котором все забыли, дети, внуки и даже Родина, тех бездомных людей, алкашей, что вынуждены скитаться по городу в поисках пищи и ночлега всю свою оставшуюся короткую жизнь. Его сердце уже мирно билось в такт тишине, его душа не хотела вырваться из тела и Азиз, все чаще не сводил глаз с милой девушки Гульназ.

– Я представляю, что вы видите, когда оглядываетесь по сторонам. Больно и обидно видеть людей, у которых жизнь совсем не сложилась и что самое несправедливое, что об этом никто не заботится. Больно видеть, как страдают дети от родительских глупостей, от их пристрастий, как их глаза наливаются слезами, как в душе вместо радости и беззаботности приживается боль. Ты проходишь, замечаешь мальчика лет восьми или семи и видишь в его глазах грусть, обиду, безысходность и отсутствие в них жизни, словно перед тобой сидит старик многое повидавший на свете. А этот мальчишка продолжает сидеть днем и ночью, хоть как-то заработать на хлеб в семье, ведь возможно его родители пьют или давно перестали на него обращать внимание, – сказал Азиз, что-то вспоминая из своей жизни, что-то беря из жизни, что окружала его. Гульназ внимательно слушала, не сводила с него глаз и поражалась, что есть все-таки люди похожие на нее, кто может ее с легкостью понять и согласиться с ней. Семнадцатилетний парень, который привлек ее взглядом, необычным поведением для своего возраста, сейчас же интересовал ее больше всего.

– Не говори, – вставила она. Ее сердце билось быстрее, она как никто другая болезненно переживала то, что творилось со страной и людьми в ней.

– Я не знаю, откуда во мне это, но я глубоко сопереживаю за людей живущих вокруг меня. И мне далеко не наплевать то, что происходит в стране, какие ужасные события уже произошли. Знаешь, в то ужасное время мне хотелось плакать, – она вновь прикусила губу, не зная как, он отреагирует на эту слабость. Хотя Гульназ хотела быть рядом с ним именно такой, какой она создана – без прикрас, без той маски, которой ей приходится иногда носить. Она не боялась, что он посчитает ее слабой.

– Может, пройдемся вдоль берега?– спросил Азиз. Они медленно зашагали по деревянному пирсу, ступили босыми ногами на еле теплый песок и говорили, говорили, говорили. Азиз даже не задумываясь, рассказывал о своей жизни, о своей семье, о себе, а том чего ему не хватало. Казалось, он рассказывает это своему самому близкому другу и между ними, не было никаких секретов. И Гульназ его внимательно слушала, словно после долгой разлуки, она могла идти с ним и общаться, жадно внимать о его жизни. Для нее была важна каждая деталь, она боялась упустить что-то важное и иногда переспрашивала Азиза. Он терпеливо повторял, рассказывая о своем детстве, о любимой сестренке.

– Я тебя прекрасно понимаю. У меня тоже есть братишка, правда вредный, – она засмеялась, но потом добавила, – но я его все ровно люблю. С родителями вот выбрались на отдых. Наверное, спросишь, а почему не с друзьями или подружками? Тот же вопрос я и себе иногда задаю. Друзья друзьями, но у меня создается такое чувство, что они не всегда меня понимают. Тем более, когда дело касается отдыха. Они хотят шума, веселья, танцев. Но в один момент, я почему-то поняла, что это для меня не важно. Покажется странным, но это было в самом разгаре танцев, посреди глубокой ночи в одном из городских клубов. Как и всегда грохотала музыка, все танцевали, кричали, веселились, пили и вмиг, я остановилась, задумалась о чем-то. Все, что происходило вокруг меня, в один момент уже стало ничего не приносить. Оглянула эти лица, прислушалась к шуму и поняла, что это мне не нужно. Я ушла, – она прикусила губу, улыбнулась, – зачем я тебе все это рассказываю?

– Нет, что ты, продолжай. Мне интересно, – ответил Азиз, улыбнувшись. Она, наконец, увидела его улыбающимся. Ей стало приятнее и она, продолжила:

– Вот с того момента и я начала – останавливаться и оглядываться. Ведь если я до того момента не замечала, как я впустую трачу время, возможно, остановившись смогу заметить то, что мне нужно. И я стала это понимать, прислушиваться к своему сердцу то, что оно желало. А мне безумно хотелось полюбить, создать серьезные отношения и в будущем стать матерью. Это самое счастливое будущее для меня, гладить животик и чувствовать, что в тебе развивается жизнь. Целовать маленькие ножки, сжимать маленькие ручки и слышать голос, – Гульназ мечтательно заулыбалась. Она сжалась от ворвавшегося тепла и радости, представив подобные картины, а потом сжалась, когда их обдул прохладный ветер. Ей было хорошо с ним, он умел слушать и как никто другой понимал ее, и она бы гуляла по пляжу хоть до утра, если бы не позвонила мама.

– Мне уже пора… – прошептала она. Азиз взглянул в ее глаза, еще пару секунд молчал:

– Очень рад знакомству.

– И я тоже, – она застенчиво улыбнулась, хотела уже поцеловать его в щечку, как услышала отцовский голос.

– Пока, увидимся в тоже время на том же месте, – прощебетала она и скрылась в темноте. Азиз лишь уловил пропадающий запах парфюма, и он теплом пробивался в сердце, одурманивая его разум, пленяя его душу. Он впервые, почувствовал, как женщина становится самым важным элементом в его жизни, как женщина может пленить, как женщина может наполнить душу и сердце мужчины самым теплым чувством, что намного теплее и приятнее солнца.

Следующего вечера он ждал, как ничто другое в его жизни. Ни школа, ни появление сестренки на свет – ничего не могло сравниться с этим волнительным и в тоже время приятным ожиданием. Он никогда не думал, что сердце может так бешено колотиться не от страха, а от радости и волнения. Дождавшись вечера, он, наконец, увидел ее шагающей по пирсу. Теперь он мог разглядеть, во что она была одета, какого роста она и как была сложена. Темные волосы были убраны в хвостик, блузка, легкий жакет и развивающая юбочка чуть выше колен. Ростом она была невысокая, около метра и шестидесяти с чем-то сантиметров. В первый день она была на каблуках. Сейчас же она была одета более чем просто, без косметики и это было ей к лицу. Она выглядела еще стеснительнее, милее и невиннее.

– Привет.

– Привет, как на работе? – она непринужденно чмокнула его в щечку.

– Привыкаем, – Азиз улыбнулся, и они вновь пошли по пляжу, поздним вечером, где кроме них никого не было. Они говорили обо всем, словно это был их последний разговор на земле и когда поднимутся первые лучи солнца, все люди просто перестанут говорить и наступит тишина.

– Знаешь, я начала задумываться о судьбе. Как только я произношу это слово среди друзей, все сразу начинают говорить, что это чушь, чтобы я перестала об этом думать. Но, я уверена, что ты меня поймешь. Именно судьба это та вещь, которая иногда меня и останавливает. Ведь чтобы я не делала или пыталась сделать, судьба все ровно вернет меня на правильный путь. Но я также задаюсь вопросом, правильно ли я толкую судьбу? Иногда я путаюсь во всем этом, начинаю сожалеть, что просто думаю об этом. В следующем году уже закончится университет, и я начну работать, начну самостоятельно взрослую жизнь, где мне нужны будут ответы или вообще отсутствие каких-либо ответов. Но все опять упирается в бездействие. Как ты и говорил, я не могу просто сидеть, сложа руки и говорить, что все у нас плохо и видеть, как люди страдают от голода, боли или несправедливости. А если я начинаю что-то делать, то суета и движение меня затягивают и заставляют бежать и стремиться к самым небывалым целям, чтобы хоть как-то изменить положение страны, людей. Да, знаю полный бред, – она немного разозлилась в своей же путанице, устала, махнула руками, опустила голову, наблюдая, как продавливается мокрый песок под ее босыми ногами.

– Послушай, это может показаться бредом твоим друзьям, но мне ли этого не знать. Порой мне самому кажется, что я не живу, а просто существую, созерцая, к чему катится молодежь, люди, страна, да и вообще, мир в целом. Я часто чувствую себя беспомощным, немым, неспособным прокричать «очнитесь люди! Что вы делаете?!» И в этом страшного ничего нет, что ты задаешь вопросы и волнуешься о своем будущем, о правильности решений или целей. Некоторые вообще ни о чем не задумываются. Мне семнадцать лет, что я тебе могу посоветовать? Лишь терпения и времени, ведь когда оно придет то, обязательно подскажет, что делать дальше. А пока, продолжай в том же духе, – сказал Азиз. Ему уже нравились ее хмурые бровки, хмурый взгляд.

– Спасибо тебе Азиз. Ты намного старше, чем все твои ровесники. Иногда мне кажется, что и меня ты старше. И… рядом с тобой, я чувствую слабость, беззащитность, но в тоже время, покой, – сказала Гульназ, прикусив от стеснения губу, немного отведя взгляд. Азиз был удивлен тем, что это говорит двадцатилетняя девушка.

– Пошли, присядем, – неподалеку стояла одинокая скамья. Гульназ молча, последовала его желанию и не успела сжаться от прохладного ветра, как Азиз накинул на нее свою легкую куртку. Она улыбнулась. Кажется, вот и наступила тишина между двумя людьми, будто наговорившись, им осталось лишь помолчать, чтобы понять друг друга еще ближе. Луна нависла над озерной гладью. Небо было ясным, усыпано мириадами звезд, словно алмазной пылью, сверкающей в свете луны. Они оба глядели на небо, любовались волшебной синевой. Ветер доносил благоухание Гульназ, словно она и вправду была нежным цветком, который ночью расцветал во всей свой красе. Азизу же хотелось дотронуться до этого совершенного цветка, приблизиться, втянуть его запах и коснуться нежных лепестков. Но он не мог даже пошевелиться, даже что-то сказать. К счастью, ветер становился холоднее с каждым пройденным часом. И когда Гульназ вздрогнула от холода, Азиз поправил куртку, бережно укрыв ее. Она подвинулась и прильнула к нему, отчего все тело вздрогнуло, но ему стало теплее и, обняв Гульназ, он будто коснулся чего-то совершенного, словно обрел гармонию с этим миром – с луной, со звездами, с этим ветром. И ему было как никогда тепло. Еще никогда его Мир не казался таким теплым и волнительно радостным…

Пришло время провожать ее до отеля. Было ранее утро. Родители, скорее всего не узнают, что она всю ночь провела с парнем.

– Спасибо тебе, я безумно приятно провела с тобой… ночь, – она улыбнулась уже не застенчиво. Она вновь стала взрослой девушкой, от которой сердце Азиза вновь забилось быстрее в трепете. Ее рука легла на щеку Азиза, по всему телу пробежали мурашки и не успел он что-то сказать, Гульназ потянулась и поцеловала его в губы…

Весь следующий день Азиз носился по ресторану как заведенный, улыбался и обслуживал сразу несколько столов. Парни, что были постарше, сразу поняли, в чем дело, пытаясь узнать, что это за девушка, в которую он влюбился. Азиз просто улыбаясь, молчал, то и дело что отмеряя время, оставшееся до вечера. Как работа завершилась, поужинав, он побежал к пирсу. Солнце быстро садилось за горизонт, уступая место вечеру. Азиз нетерпеливо ждал очередной встречи, прокручивал в голове ее образ, застенчивую улыбку и светло-карие глаза и тот поцелуй, ворвавшийся такой сладостью в его душу, о которой он даже не подозревал. Улыбнувшись последнему солнечному блику на воде, Азиз стал мечтать. Но вскоре, когда вновь задул холодный ветер и подступил поздний вечер, Гульназ не пришла на пирс. Азиз больше ее не видел…

С этим ужасными чувствами осознанного одиночества, холода, что мгновенно ворвался в его душу и мерзкой пустотой, Азиз и провел все свое рабочее лето. Но кроме них, его частым посетителем была обида, горькая, колющая сердце обида. Как она могла просто уехать, не сказав ничего – ни телефона, ни адреса, ни фамилии? Ведь он, по сути, открыл ей душу, поведал ей обо всей его жизни, о которой он сумел рассказать только Гульназ. А она? Она взяла и уехала, словно ничего и не было. Это было самым обидным и непонятным фактом.

Но минуло лето, осень, а за ними и зима. Только к весне, время принесло свои плоды разочарования и боли. Мама сообщила, что дедушка серьезно болен и хочет его видеть. Азиз бросив учебу, подступающие экзамены примчался к нему в больницу, где ждала мама с Дамирой. Отец Айнагуль попросил их оставить наедине.

– Дедушка, что с вами?! Прошу, поправляйтесь.

– Подожди, внучок. Я должен тебе рассказать, как твой прадед выполнил свой долг и прошел войну. Я обещал ему, что расскажу это своим детям и все, что я прошу, помни эти рассказы, чтобы рассказать их своим.

Накануне был 1944 год. Август. Сатылган стал уже командиром отряда, умело проводивший своих солдат с боями в разных частях советских стран. Его отрядом восхищались многие на фронте, многие были наслышаны о наградах, которые они заслужили. Все до единого солдата, стали Сатылгану братьями по оружию, братьями по долгу, по Родине. Он их полюбил и глубоко ценил. Они заменили ему на фронте семью и родных братьев.

По приказу Сталина, они продвигались к городу за городом, отвоевывая каждый километр, разбивая фашистские войска. К ним на помощь прибывали Советские войска с разных частей, дабы отбить и удержать самые важные города.

Самая жестокая битва была лишь впереди. Взяв стратегически и экономически важный город, они не только спасли людей, но смогли разбить в нем лагерь. Местные жители от радости, как могли, помогали солдатам, кормили, одевали, напоили их. Сталин приказал держать любой ценой все важные города, будь то это фланги, тыл или фронт. Каждый город был важен! Сатылган понимал это, понимал и то, что немцы скоро придут и в этот город, чтобы сравнять его с землей и пройти по флангу в недра Советского Союза. Это был их последний шанс одержать победу, поэтому все понимали, что защита этих городов стоит их жизней…

А пока они отдыхали, набирались силами, проверяли вооружения, сооружали оборонительные укрепления. Время шло, Сатылган чувствовал, что скоро грядет бой, самый ужасный в его жизни. И он наступил раним утром, под гул артиллерии. Все, кто мог сражаться ринулись в бой. Не давали противнику сделать ни шага в город. Но вскоре Сатылган не только встретил ожесточенный бой, но и самый неимоверный выбор – жизнь жителей или его солдат. Он никогда так не мучился, никогда не предполагал, что придется принимать такие решения. Вывезти жителей и продолжить защищать эвакуирующихся или же бросить город и отступить к последней линии фронта, где с новыми силами они точно дадут отпор фашистским войскам, но потеряют не только город, но и сотни жителей. Для Сатылгана была дорога каждая секунда, а боль и отчаяние разрывали душу. Но вспомнив долг о защите Родины, женщин, стариков и детей, Сатылган стиснув зубы, принял решение, провести эвакуацию жителей и любой ценой не дать городу пасть. Со слезами на глазах, Сатылган видел понимающие его взгляды своих солдат и в то же время видел безысходность ситуации, видел, как угасает в их глазах жизнь. Каждый из них понимал, что этот бой для них будет последний и им уже не выбраться.

С криками на сердце, выплескивая всю злость, ненависть, ярость, Сатылган сидел за гашеткой пулемета и пускал в немцев раскаленный металл. Он видел, как на глазах погибают его собратья, слышал их вопли, стоны, крики о помощи. Сатылган сжимая кулаки, продолжал командовать и защищать жителей. Его солдаты гибли. Это был неравный бой. Это было несправедливо и Сатылган, не мог больше выносить смертей своих товарищей, моля Аллаха, чтобы его задела шальная пуля или разорвал снаряд артиллерии. Моля кого угодно, чтобы все это вмиг закончилось. Но это продолжалось и продолжалось, казалось, он мог свихнуться от этого хаоса, от той боли, что разрывала все его тело…

Но так или иначе, через несколько дней все закончилось. Жители были благополучно эвакуированы, а город защищен. Какой ценой? Среди обломков, грязи, дымящихся воронок, горящих танков и десятков трупов, Сатылган бродил в полном шоке. Он практически ничего не соображал – от голода, от изнеможения, от боли, от того, что он остался один. Все его солдаты и другие отряды полегли на этом поле боя, и лишь он, чудом выживший стоял на земле, залитой кровью, и разрезал тишину своим воплем. Он яростно кричал, палил из автомата в воздух, проклиная всех и каждого, бил руками в землю, пытался найти хоть одного выжившего до тех пор, пока он не потерял сознание. И к счастью, его вскоре нашли и отвезли в больницу, где он поправлялся от сильнейшего пережитого шока. На этот свет его возвращали новости, что Советская Армия уверено, продвигается в Берлин, сметая немецкие войска. И 1945 года, девятого мая Фашистская Германия подписала пакт о капитуляции и тем самым мы победили в этой ужасной войне продлившейся целых четыре года, унесшей миллионы жизней. Дедушку наградили множеством орденов и медалей. Вот так он выполнил то, что требовалось от него, хоть и ценой своих братьев, своего отряда, – рассказал дедушка, немного кашляя и все время, отпивая воды.

– Да-а, это было ужасно. И я горжусь своим прадедушкой. Обещаю, что буду рассказывать эту историю своим детям, – сказал Азиз, до сих пор пораженный рассказом о войне и тем, что творилось на ней. И все же он не мог представить полностью, что пришлось пережить людям во времена войны.

– Знаешь, внучок, как мы победили? – Азиз молча, покачал головой, – мы победили из-за того, что были все вместе. Были едины! Все вместе, будь то ты Кыргыз, Русский, Узбек, Казах или неважно кто. В те года мы были братьями и именно, сплотившись вместе, мы дали Гитлеру отпор! А сейчас, что? Люди сейчас запутались, они забыли через что, их предкам пришлось пройти вместе. Да и молодежь не ценит и даже не может себе представить, за что дрались их деды и прадеды. Сейчас, каждый чуть что, сразу начинает говорить, мол, что он Русский или Кыргыз, или Узбек, начинают другу друга в чем-то винить или осуждать. Так порой обидно, что мой отец воевал за Мир, оказывается, в котором никто не нуждается, – сказал, разволновавшись, дедушка. По его иссушенному и морщинистому лицу, скользнула слеза. Он отвернулся.

– Позови маму, я хочу с ней поговорить.

– Сейчас, – подхватил Азиз и выскочил в коридор. Айнагуль зашла, закрыла за собой дверь и Азизу, пришлось лишь гадать, о чем же дедушка с ней говорит…

Несколько месяцев спустя, Азизу пришлось испытать на своем опыте, что такое смерть – скончался дедушка. В первые дни Азиз просто не мог в это поверить. Вот совсем недавно он слышал его хрипловатый голос, видел его добрые глаза, морщинистое лицо. А что теперь? Его просто не стало – в один день, будто человеческая жизнь ничего не значила в этом мире. Словно жизнь была лишь незначительной и хрупкой частью чего-то незримого, загадочного, но в тоже время обыденного, где так близко переплетаются Жизнь и Смерть.

Боль Азиза была невыносимой. Мир теперь казался вообще лишенным любого смысла или порядка. Бродя по улицам Бишкека, он видел лишь грязный, зловонный, липкий оттенок смерти – прошлой, настоящей или будущей. Кто-то умирал, кто-то умирает, как его дедушка, а для кого-то смерть еще наступит, как для тех, кто валяется на улицах в пьяном угаре или для тех, кто с трудом выживает на улицах, до наступления зимы.

Со смертью в жизнь Азиза ворвался и хаос. Беспорядочный, неописуемый и бессмысленный. Вот почему дедушка решил быстрее рассказать о прадеде и спокойно уйти на покой. Хотя Азиз и видел, что дедушки плохо, и он знал, что серьезно болен, он бы никогда не смог смирится с этим. Боль настигнет всегда, готов ли ты к ней или нет. Если ты даже знаешь, что смерть вот-вот придет, ты будешь бояться ее и не верить этому до самой последней твоей секунды. Как бы ни готовились к тому, что близкие от нас уходят, люди будут все также неимоверно страдать от их ухода.

Смерть дедушки пробила в нем еще одну огромную трещину. Он теперь по-настоящему стал существовать, словно следуя определенным инструкциям не получая никакого чувства реальности от жизни, ничего! Собирая документы для поступления в ВУЗ, иногда перед глазами возникал образ Гульназ – девушки, что никак не покидает его голову. Он вспоминал их разговоры, их молчание, ее губы, глаза и улыбку. Ведь она тоже открыла ему душу, поделилась тем, с чем даже не делилась с друзьями. А потом просто исчезла из его жизни, также быстро, как и ворвалась в нее. Также в голове возникал и голос дедушки, его доброе, морщинистое лицо, большие руки, его рассказы, нравоучения и все, чему он научил Азиза.

Да сейчас практически каждая вещь была ему болезненной. В такие моменты, родители должны быть рядом, поддерживать и утешать своих детей. Но, по-видимому, Айнагуль была не особо опечалена уходом отца, а Азамат отсиживал срок в тюрьме и вряд ли как мог помочь Азизу. Сидя за решеткой, не дашь умного совета. Да Азиз и не стал бы просить. Уже как год, он не видел своего отца и от этого ему, было ни плохо, ни хорошо.

 

Глава 3. Новое поколение…

Двадцать лет. Этот количество прожитых лет человеком, казалось для Азиза немалым временем, за которое он практически ничего не добился, если не считать поступления на бюджет в университет «Манас». Когда ему исполнилось двадцать, он частенько задавал себе вопрос, «чего он добился? Кто он? Чего хочет от жизни?». Ведь даже сейчас он не понимал и не видел никакого смысла. Жизнь просто была бесцветна, шумна и холодна. Он тосковал по дедушке. Наступали моменты, когда ему хотелось просто опустить руки и лежать, спать и думать. Лишь размышления уверяли его в том, что он все еще жив, так как он не ощущал, что находится в этом мире. Он не чувствовал тепла солнца, прохладного ветерка, не чувствовал как он ступает по земле, как он дышит свежим воздухом. Это было и дико. Он не предполагал, что люди могут так меняться. Тем не менее, он продолжал существовать день за днем.

Дамира повзрослела, стала женственнее. В свои пятнадцать лет, она выглядела на все девятнадцать, но при этом обладала привлекательной невинностью и юными чертами лица, тела. Ее каштановые, вьющиеся волосы спадали до плеч. Зеленые глазки придавали светлому личику необычного шарма. Она любила поджимать нежные губки, убирать волосы за ушко и весело порхать в своей любимой коротенькой юбочке. Коротенькие маячки или блузочки обтягивали ее уже сформировавшуюся грудь. Старшеклассники так и бегали за ней, а она заканчивала восьмой класс и успеваемость ее стала понижаться. Дамира стала больше уделять внимание своей внешности, нежели к чему-то другому. Поначалу она стеснялась пристальных взглядов, улыбок мальчиков, но вскоре привыкла и ей, безумно понравилось это внимание со стороны мальчишек, нравилось и то, как они на нее смотрят. Возможно, она таким образом возмещала внимание, которого она не получила в детстве. Хотя Азиз часто говорил ей, что не стоит ходить в таких коротких юбочках, но она пропускала все мимо ушей, да и он теперь не мог за ней заботиться, так как школа и университет находились на других концах города. Дамира получила полную свободу и этим наслаждалась…

 

(ВНИМАНИЕ! Выше приведена половина повести)

Открыть полный текст в формате Word

 

© Руслан Азыков, 2012

 


Количество просмотров: 1813